Дура богатая

Чего ты ищешь, когда ищешь духовного наставника?
Мудрости? Кротости? Тихого голоса, который объяснит и утешит?
А что, если именно это тебе и не нужно?
Что, если единственный урок, способный тебя изменить, — это тот, которого ты никогда сам бы не выбрал?

В конце шестого века, когда дороги Востока ещё хранили следы паломников из самых дальних краёв империи, из Рима в Святую Землю отправилась женщина. Не простая — из сенаторского рода, из тех семей, чьё имя открывало любые двери и чья воля редко встречала препятствие. Путь к святым местам она совершала с тем особым чувством, которое бывает у людей, привыкших получать желаемое: с твёрдой уверенностью, что и здесь всё устроится наилучшим образом.
Прибыв в Кесарию Палестинскую, она остановилась.
Что именно остановило её — сказать трудно. Может быть, воздух этого города, пропитанный историей и молитвой. Может быть, усталость от долгого пути, которая бывает не только телесной, но и душевной — та усталость, которая вдруг открывает человеку, что он давно уже движется по инерции, не зная ни откуда идёт, ни куда. Может быть, Промысл Божий, который умеет останавливать нас именно тогда, когда мы меньше всего этого ждём.
Она решила остаться.
Оставить прежнюю жизнь. Затвориться. Начать сначала.
И первое, что она сделала, — пошла к епископу Кесарии.

— Дай мне девицу, — попросила она, — чтобы она воспитывала меня для иноческой жизни и научила страху Божию.
Просьба была необычной. Обычно к епископу приходят за благословением, за советом, за разрешением. Но эта женщина пришла с просьбой, в которой уже звучало нечто редкое — готовность учиться. Она, привыкшая повелевать, просила поставить над собой наставницу.
Епископ подумал и избрал одну из инокинь — смиренную, тихую, благочестивую девицу, о которой шла добрая слава.
Прошло некоторое время.
При следующей встрече епископ спросил:
— Ну что, как девица?
— Она прекрасного поведения, — отвечала знатная женщина. — Только совершенно бесполезна для души моей, потому что представляет мне действовать по произволу. Она очень скромна, а мне нужно, чтобы бранили меня и не позволяли мне исполнять мои прихоти.

Вот оно.
Вот тот момент, ради которого стоит остановиться.
Знатная женщина из сенаторского рода — та, которой в жизни никто никогда не говорил «нет», та, привыкшая к тому, что воля её исполняется беспрекословно, — сама, своими устами просит: браните меня. Не позволяйте мне делать что хочу.
Это — уже кротость. Не плод долгих лет подвига, не результат безмолвия в пустыне. Это — первый, самый трудный её росток: осознание, что моя воля — мой главный враг. Что доброе ко мне обращение не изменит меня, а только укрепит в том, чем я уже являюсь.
Она понимала себя точнее, чем многие подвижники понимают других.
Епископ выслушал её. И сделал то, о чём она просила.

На этот раз он избрал другую девицу — крутого нрава, как говорит блаженный Иоанн. Не злобной, не жестокой — но твёрдой, острой на язык, не склонной к лишней мягкости.
И та принялась за дело.
— Дура богатая, — говорила она знатной женщине при случае. Или бранила её иными подобными словами, не стесняясь ни происхождения своей подопечной, ни её прежнего положения в свете.
Можно представить, что творилось в душе у женщины в первые дни. Эта душа — воспитанная в том убеждении, что грубость в её адрес есть нечто немыслимое, оскорбление не только её лично, но и самого порядка вещей — вдруг оказалась лицом к лицу с тем, чего никогда прежде не знала.
Удар за ударом.
Слово за словом.
День за днём.
И — постепенно, незаметно, как рассветает над пустыней — что-то начало меняться.
Не внешне. Внутри.
То, что прежде вздымалось немедленным протестом — «как она смеет!» — начало утихать. Не потому что она смирилась с унижением как с унижением. А потому что начала видеть в нём не оскорбление, а лекарство. Не обиду, а урок.
Та же самая реплика — «дура богатая» — которая в первый день вызывала ярость, через месяц воспринималась уже иначе. Как напоминание. Как зеркало, в котором видно что-то правдивое о себе самой.

Когда епископ снова встретил её и спросил о девице, ответ был иным.
— Вот эта воистину приносит пользу душе моей.
Коротко. Без подробностей. Без объяснений.
Но за этими несколькими словами — целая внутренняя история. То невидимое переустройство человека, которое не поддаётся описанию, но которое единственное и называется настоящим изменением.
Таким-то образом, — замечает блаженный Иоанн Мосх, заканчивая эту историю одной фразой, — она стяжала великую кротость.

Вот о чём эта история.
Не о грубости как добродетели — грубость сама по себе не добродетель никогда. И не о том, что суровость лучше мягкости. Речь о другом.
О том, что кротость — не природное свойство. Не то, с чем рождаются или что приходит само. Это — приобретённое. Выстраданное. Выкованное в столкновении собственной воли с препятствием.
Тихая монахиня, которая первой была приставлена к знатной женщине, не сделала ничего дурного. Она была именно тем, чем должна быть — смиренной, доброй, благочестивой. Просто она давала своей подопечной то, чего та хотела. А человек, получающий то, чего хочет, не меняется.
Он только укрепляется в том, что уже есть.
Вторая же девица — с крутым нравом, с острым словом — делала нечто парадоксальное: она служила орудием. Орудием не наказания, но — исцеления. Потому что есть болезни, которые лечатся только горьким.
Знатная женщина это поняла сама. Прежде чем понял кто-либо вокруг.
И в этом понимании — уже половина победы.
Потому что кротость начинается не тогда, когда человек научился молчать под ударом. Она начинается тогда, когда он сам идёт навстречу тому, что его ломает — и просит: не щади.

Блаженный Иоанн Мосх. «Луг Духовный». Глава 206.
Источник: https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Mosh/lug-dukhovnyj/