Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Весы Божьи
5:03

Весы Божьи

Один ревностный и очень деятельный священник однажды увидел сон. Он рассказывает о нем так: “Я сидел в кресле, изможденный и утомленный работой. Тело мое болело от усталости. Многие в моем приходе искали "Драгоценную жемчужину”. И многим удалось найти ее. Приход процветал во всех смыслах этого слова. Душа моя была полна радости, надежды и смелости. Проповеди мои производили на всех большое впечатление. Множество людей приходило на исповедь. Церковь всегда была переполнена. Мне удалось воодушевить весь свой приход. Довольный всем этим, я каждый день трудился до изнеможения. Размышляя об этом сидя в кресле, я не заметил, как уснул. И увидел следующее: Незнакомец вошел в мою комнату без стука. Лицо его излучало добро и духовный свет. Он был хорошо одет и держал в руке какие-то приспособления из химической лаборатории. Весь его вид производил странное впечатление. Незнакомец подошёл ко мне и спросил: – Каково твое усердие? Этот вопрос вызвал у меня большую радость. Потому что я был весьма доволен своей усердностью. У меня ни было никаких сомнений в том, что и незнакомец будет очень рад, если узнает об этом. Тогда, насколько я помню из своего сна, чтобы показать ему, какую ценность имеет мое усердие, я будто бы достал из своей груди некую плотную массу, которая сияла, как золото. Я положил ее в руку незнакомца. – Вот мое усердие. Он взял его и аккуратно взвесил на своих весах: – Весит пятьдесят килограмм, – серьезно заметил он. Я едва мог сдержать радость, услышав эту цифру. Незнакомец же, с неизменно серьезным выражением лица, записал этот вес на бумаге и продолжил свои анализы. Он разломил эту массу на фрагменты, положил их в особую химическую посуду и поставил на огонь. Когда масса расплавилась, он снял ее с огня и принялся разделять на составляющие элементы. Вновь затвердев, они приняли причудливые формы. Он постучал по ним молоточком, взвесил и записал вес каждого фрагмента. Закончив, он бросил на меня полный жалости взгляд и сказал: – Надеюсь, Господь сжалется над тобой и ты спасшейся. В этот миг он исчез. Странное поведение незнакомца и взгляд, с которым он со мной попрощался, повергли меня в беспокойство. Но когда я увидел результат его анализа, мои ноги подкосились. На бумаге, которую он оставил на столе, было написано следующее: “Анализ усердия иерея Х. Тщательный анализ выявил наличие следующих элементов: – фанатизм: 5 кг – любославие: 15 кг – любостяжание: 12 кг – стремление к уважению и власти над душами: 8 кг – показное старание: 9 кг 980 г – любовь к Богу: 10 г – любовь к людям: 10 г Итого: 50 кг Я хотел было поставить под сомнение верность его подсчётов. Но пока я думал, все вокруг меня померкло. Я испугался и вновь взглянул на лист бумаги. Внезапно он превратился в чистейшее зеркало, отражающее моё сердце. Я ощутил и осознал своё мерзкое состояние. Со слезами на глазах я стал молить Бога освободить меня от себя самого. - Господи, помилуй! В конце концов, я проснулся с воплем тревоги. Раньше я молил Бога избавить меня от различных опасностей. С этого дня я стал просить Его спасти меня от моего собственного “я”. Долгое время я чувствовал внутреннее беспокойство. Но в конце концов, после усердных молитв, я почувствовал, как свет Божий наполняет мое сердце и сжигает тернии эгоизма. Когда Господь призовет меня к Себе, я горячо поблагодарю Его за откровение того дня. Ведь тем самым Он открыл мне мое истинное лицо и направил мои стопы по тесному, но прекрасному пути. С того самого дня, я каждый день пересматривал свои решения. Это посещение “Испытующего сердца и утробы” (Пс. 7:10) сделало меня другим человеком и очень помогло моему служению”. Перевод с новогреческого: редакция интернет-издания “Пемптусия”. Протопресвитер Стефанос Анагностопулос Источник: Πεμπτουσία

Честнее самой честности
4:42

Честнее самой честности

В середине войны, году в 1943-м, открыли храм в селе Рудниках, находившемся в 15-ти верстах от лагпункта № 3 Вятских трудовых лагерей, где отбывал срок о. Павел (Груздев). Настоятелем вновь открывшегося храма в Рудниках был назначен бывший лагерник, «из своих», священник Анатолий Комков. Статья у него была такая же, как у Павла Груздева — 58-10-11, т. е. п. 10 — антисоветская агитация и пропаганда и п. 11- организация, заговор у них какой-то значился. И почему-то освободили о. Анатолия Комкова досрочно. Кировской епархией тогда правил владыка Вениамин. Протоиерей Анатолий Комков, освободившись, приехал к нему, и владыка Вениамин благословил его служить в селе Рудники и дал антиминс для храма. Как-то мне игуменья Нина и говорит: «Павлуша! Церковь в Рудниках открыли, отец протоиерей Анатолий Комков служит. Братию бы-то в церкви причастить». А у меня в лагере был блат с частью, которая заведует пропусками, справками разными, словом, входом в зону и выходом из нее. У начальника части жена была Леля, до корней волос верующая. Муж ее и заведовал пропусками. Нашла она удобный момент, подъехала к мужу и просит: — Слушай, с Павлухой-то отпусти стариков да старух в Рудники причаститься, а, милой? Подумал он, подумал… — Ну, пускай идут, — отвечает своей Леле. Прошло время, как-то вызывают меня на вахту: Вручаем тебе бесконвойных, свести куда-то там… сами того не знаем, начальник приказал — 15-20 человек. Но смотри! — кулак мне к носу ого! — Отвечаешь за всех головой! Если разбегутся, то сам понимаешь. Еще глухая ночь, а уже слышу, как подходят к бараку, где я жил: «Не проспи, Павёлко! Пойдем, а? Не опоздать бы нам, родненькой…» А верст 15 идти, далеко. Это они шепчут мне, чтобы не проспать. А я и сам-то не сплю, как заяц на опушке. Ладно! Хорошо! Встал, перекрестился. Пошли. Три-четыре иеромонаха, пять-шесть игуменов, архимандриты и просто монахи. Был среди них и оптинский иеромонах отец Паисий. Выходим на вахту, снова меня затребовали: «Номер 513-й! Расписывайся за такие-то номера!» Обязательство подписываю, что к вечеру всех верну в лагерь. Вышли из лагеря и идем. Да радости-то у всех! Хоть миг пускай, а свобода! Но при этом не то чтобы побежать кому-то куда, а и мысли такой нет — ведь в церковь идем, представить и то страшно. — Пришли, милые! — батюшка о. Анатолий Комков дал подрясники. — Служите! А слезы-то у всех текут! Столько слез я ни до, ни после того не видывал. Господи! Так бесправные-то заключенные и в церкви! Родные мои, а служили как! Огонь сам с неба сходил на это домишко, сделанный церковью. А игуменья, монашки-то — да как же они пели! Нет, не знаю… Родные мои! Они причащались в тот день не в деревянной церкви, а в Сионской горнице! И не священник, а сам Иисус сказал: «Приидите, ядите, сие есть Тело Мое!» Все мы причастились, отец Анатолий всех нас посадил за стол, накормил. Картошки миску сумасшедшую, грибов нажарили… Ешьте, родные, на здоровье! Но пора домой. Вернулись вечером в лагерь, а уж теперь хоть и на расстрел — приобщились Святых Христовых Тайн. На вахте сдал всех под расписку: «Молодец, 513-ый номер! Всех вернул!» — А если бы не всех? — спросила слушавшая батюшкин рассказ его келейница Марья Петровна. — Отвечал бы по всей строгости, головой, Манечка, отвечал бы! — Но ведь могли же сбежать? — Ну, конечно, могли, — согласился батюшка. — Только куды им бежать, ведь лес кругом, Манечка, да и люди они были не те, честнее самой честности. Одним словом, настоящие православные люди. Архимандрит Павел (Груздев)

Исцеление ребёнка
5:43

Исцеление ребёнка

Случилось это в феврале 1996 года на станции Болотное Новосибирской области. Двенадцатилетняя девочка Света страдала расслаблением рук. Сколько ни лечили ее в разных больницах — ничто не помогало: руки у нее не поднимались совсем, сильно болели, только кисти едва действовали, с трудом ложку могла удержать. Родители сокрушались, конечно, но не умели помочь девочке — Бога-то они, как многие при советской власти, не знали. Как-то приснился Свете удивительный сон. Девочка потом рассказывала журналисту Сергею Панфилову: «Увидела я во сне необычно красивую тетю в розовой блестящей одежде, в прозрачных туфельках розового цвета. Подходит она к постели моей и говорит: — Света! Что же ты лежишь? — Тетя, у меня руки сильно болят, — отвечаю. — Света, встанешь утром — залезь на чердак, там под потолком лежит икона, завернутая в ткань. Приложись к этой иконе — и получишь исцеление». Света проснулась — никому ни слова не сказала. С трудом залезла на чердак. Нашла сверток с иконой. Развернула, ахнула: ой, как женщина на иконе похожа на ту, что ей приснилась… Не зная, как надо прикладываться, только прислонилась к иконе — и почувствовала удивительное тепло. Появилось чувство, что руки исцелены. Решила испытать — и сразу же с радостью подняла свои руки, не ощущая прежней боли. Слезла с чердака, побежала к матери на кухню: — Мамочка, смотри, смотри, а руки-то у меня поднимаются! — Да быть не может! — не поверила мать своим глазам. Ведь врачи уже никакой надежды на исцеление не оставили. Никак не может мать поверить своей радости: — Да как же это случилось, доченька? Света и рассказала матери про свой сон. Радуется девочка, без конца поднимает руки: — Смотри, смотри, мамочка! Мать заплакала: — Беги за отцом, дочка! Отец тут же прибежал из депо, где он работал. Достали спрятанную икону (56 лет она в пыли пролежала), вычистили, вымыли, вытерли — это был старинный Иверский образ Пресвятой Богородицы, 80 сантиметров в высоту, 65 — в ширину, написанный и освященный на Афоне в 1909 году. Поклонились родители Матери Божией, помолились, как умели, поплакали. Образ в красный угол повесили. А на следующую ночь Царица Небесная снова явилась во сне Свете и говорит: — Скажи, чтобы отнесли икону в Мои храм. Света, когда проснулась, тут же об этом маме рассказала. Тогда отец Светы взял икону и пошел в ближайший храм святителя Николая, рассказал отцу Анатолию все, что случилось и ч го повелела его дочери в сонном видении Матерь Божия. Отец Анатолии глянул на икону и говорит: — Невдалеке от нас, на станции Мочище, есть храм в честь иконы Божией Матери «Скоропослушница». Тут же позвонили настоятелю этого храма отцу Геннадию, сказали: ждите, часа через три привезем к вам чудотворную Иверскую икону, которую Сама Богородица повелела отнести в Свой храм. С молитвами, с песнопениями взяли икону на руки и повезли на электричке. Встречали ее на вокзале больше сотни прихожан со свечами в руках. Торжественно препроводили святыню в храм. И кто в тот день прикасался к этой иконе — не знаю, какая уж у них вера была, но все, по великой милости Божией, получили исцеление! Случай этот стал широко известен во всей Новосибирской области. Приезжала съемочная группа с телевидения, рассказывали про исцеления больных. А после телепередачи сколько народу перебывало у иконы — не счесть! Несколько недель источалось миро от этой Иверской иконы, писанной на Афоне, которая пролежала на чердаке 56 лет невредимой в годы гонений на веру. Она была обретена, чтобы явить нам чудо и подкрепить нашу веру. Я каждый год езжу в Мочище, где находится чудотворная икона, люди до сих пор получают от нее исцеления от различных недугов, в том числе и онкологических. И мы должны не забывать благодарить Господа за это. Это благодать Божия посещает нас. Сейчас много подобных случаев — явлений мироточения, слезоточения, кровотечения икон. У нас в Новосибирске в Великий пост появлялись натуральные слезы на иконах Божией Матери и Спасителя. Их брали на анализ и убеждались: слезы, и ничто иное! Все гадают, что это может значить. А я так думаю: когда икона плачет — это проповедь для нас, чтобы мы позаботились о покаянии. Автор: прот. Валентин Бирюков

Радость живёт только в чистой душе
6:39

Радость живёт только в чистой душе

Когда началась война, мне было два с небольшим года. Отец, когда уходил на фронт, на руках нес меня. Стал садиться в машину, передал матери и сказал: "Храните его, он вам поможет спастись". А у матери было семеро детей, я самый младший. Эти слова в каком-то смысле оказались пророческими. Жили мы в Алтайском крае. Народ там повально умирал от эпидемий. Был страшный голод. Ничего не было, даже картошки. Помню, держался за стены, чтобы с голоду не упасть. Летом мы ели лебеду, крапиву и от этого опухали, поэтому нам пришлось с гор переехать в город Алейск. Есть было нечего. Мать заворачивала ноги тряпками, брала салазки и шла по ближним деревням - кто чего даст. Вечером приносила пять-шесть картофелин. Чистить их нельзя было: и так мало. Водой хорошенько вымоет, на терке в кашицу протрет и в большом котле варит. Каждому давала по ложке, чтобы с голоду не умерли. А было нас семь детей, и всех надо было выкормить. Запрягли в телегу корову и шли сто километров, спускаясь с гор. На телеге были какие-то пожитки, я маленький сверху сидел на тряпье, а все остальные - мать и шестеро детей - шли за подводой. Приехали в город Алейск. Дали нам на краю города местечко для землянки, а у нас нет ни одной копейки, даже орудий, которыми можно было бы копать. Рядом был дом бабки Сельдерихи. Была она очень богатая, имела около сотни гусей, уток, кур. Наверное, пятьдесят овец, коровы, телята, а у нас даже колодца не было. Дед Иаков, ее муж, тайком от нее дал нам лопату. Я за него до сих пор молюсь. Вырыли мы яму под жилье. Старшие братья где-то достали пять горбылей, накрыли яму, завалили ее травой, ботвой, землей. А залезали мы в нее так: ложились на живот и сползали вниз. Такое было у нас жилище - в яме. Единственный признак, что это жилище людей, - к колышку над землянкой была привязана корова. Старшие братья и сестры пошли в поле, собрали солому, нарубили ее топором, а потом сделали из нее саманные кирпичи. Начали строить жилище посерьезнее, попрочнее - землянку. Зарылись в землю, а над землей построили землянку в два небольших окошечка. В ней мы жили с сорок пятого по пятьдесят четвертый годы. Для балки-матки, которая поддерживала крышу в землянке, достали семиметровый рельс. Но землянка была короче, и конец этого рельса высовывался из стены наружу. А зимой в Сибири морозы по 50 градусов. Этот рельс так "накалялся" от холода, что в доме от него мороз был. Весь заиндевеет и мы по нему узнаем, сколько градусов на улице. Часто были такие страшные бураны, что нашу землянку заносило. Не одни мы жили в таких условиях, рядом с нами жили соседи. Перед землянкой гора снега, приходилось выкапывать тоннель. До двадцати метров бывал этот проход. Топить печку было нечем. Делали, правда, из коровьего навоза сухие лепешки, ими топили, но они быстро расходовались, хватало ненадолго. Так что жили в холоде, не было ни одеял, ни подстилки на нары. Вот так мы закалялись. Хлеба до сорок седьмого года мы не видели, а в сорок седьмом его начали выдавать. Старшие братья и сестры чтобы не умереть с голоду, разъехались работать. Мать, старшая сестра и я жили на тридцать рублей. Мать получала деньги, покупала полмешка муки - это нам на весь месяц. Конечно, не было ни электричества, ни керосина. Даже в школу ходить было не в чем. Нам, как семье погибшего, выделили одну фуфайку и валенки. С утра в школу в этой одежде ходила сестра, а вечером, после обеда, я. Учились по очереди. Бумаги чистой не было, писали на газетах. Помню, мать мне сшила ситцевую рубашку. У меня было столько радости, столько ликования! Я бегал, всем говорил, что у меня есть новая рубашка. Господь Своей благодатию не оставлял, радовал даже мелочью. А сейчас, порой, и одежду хорошую, и машину сыну приобрели, а радости у него нет. И оказывается, что вся жизнь не в богатстве, а в Боге. За деньги в магазине или на базаре не купишь ни душевной радости, ни покоя. Их может дать только Господь, когда наша душа на исповеди очистится. Радость живет только в живой, чистой душе. А мертвая, безжизненная душа все принимает как должное, без радости, без благодарения Богу. Я был не крещен, хотя и шел мне уже восьмой год, денег не было. Босиком бегал в церковь. Однажды пришел в церковь, и так мне там понравилось! Увидел, как ребята выходили из алтаря со свечами. Я осмелился и подошел потом к батюшке, иеромонаху Пимену. Говорю: "Я тоже хотел бы вот так, как эти мальчики". Он посмотрел на меня: - Сколько тебе лет? Я сказал. Он говорит: - Знаешь, дорогой, подрастешь, и Господь исполнит твое желание. Это желание исполнилось через двадцать лет. Позже Господь все дал. Денег у нас так и не было, но отец Пимен крестил меня. Знаю, что у некоторых родителей дети начинают курить, пить, принимать наркотики. Это от духовного голода, от душевной неудовлетворенности, от чересчур хорошей жизни. Оттого, что в душе нет ни молитвы, ни истинного покаяния, даже, если этих детей изредка в церковь и водят, причащают. Самое сокровенное, тайное этот человечек утаивает, скрывает и в осуждение причащается. А когда человек жил в страданиях, он ценит все по-другому. Архимандрит Амвросий (Юрасов).

Краеугольный камень
11:41

Краеугольный камень

В конце 60-х мой папа получил назначение в Гродно, и я оказался в замечательном городе, городе двух религий: православия и католицизма. Тогда, помню, службы шли в двух православных храмах, и в двух бывших католических монастырях. Всё остальное было, или закрыто и перепрофилировано на что-нибудь более полезное, психдиспансер там, тюрьма, или, более радикально, — взорвано. Нас мальчишек манили к себе храмы, но не с целью молитвы, а как часть какого-то неведомого нам мира. Мечталось, что в их подвалах хранятся интереснейшие таинственные вещи, и так хотелось пробраться туда и посмотреть. Не так давно уже к нам в церковь пришла целая ватага местных пацанов, нашли меня и просят, вот точно так же, показать им наши подвалы. Говорят, мол, у вас тут старинные гробы хранятся, и ещё, почему-то, целый арсенал оружия. Так что, вспомнив своё детство, пришлось устроить им экскурсию по храму и по подвалам. Нам экскурсий никто не устраивал. В православных храмах постоянно кто-нибудь дежурил, так что нас неизменно отлавливали и выталкивали на улицу, то же самое было и в фарном иезуитском костёле, а вот у бенедиктинцев мы почему-то могли погулять вволю. Там служил старенький ксёндз, и казалось, что он в нём вообще один. Весь комплекс монастыря, его кельи, были приспособлены под общежитие, а, видимо, в его трапезной части размещался городской морг. Уже учась в институте, мы там отмечали свадьбу одной нашей девочки, прямо в бывших монашеских кельях. Келий было много, а туалет один, и наши подвыпившие девчонки тогда пришли и смеялись, рассказывая, как ходили курить в туалет, и долгое время не пускали туда этого самого старичка ксёндза, который тоже жил здесь же в общежитии. Он стоял и терпеливо ждал их, а они подглядывая на него через щель в двери, пускали через неё в его сторону дым от сигарет. Детьми мы облазили все закоулки храма, правда в подвал, так и не попали, но зато в одной из ниш я видел огромные книги на неизвестном языке, сейчас понимаю, что это была латынь. Книги были непередаваемо огромных размеров, они лежали друг на друге, точно элементы гигантского конструктора. И с ужасом представлялось, что если эта стопа на тебя завалится, то точно раздавит. А может просто мы были очень маленькие, и всё, что видели вокруг себя в древнем готическом храме, казалось нам невероятных размеров. Гуляя рядом с костёлом, я впервые узнал и о такой красивой католической традиции, которая называется «конфирмация». Сейчас я могу со знанием дела рассказать о таинстве миропомазания, и его особенностях в католицизме, а тогда мне всё это было непонятно, завораживало. Представляете, в один из тёплых дней конца весны, начала лета весь город внезапно расцветал, словно белыми цветами, маленькими невестами, в красивых белых платьях до пят. И маленькими кавалерами в чёрных костюмчиках, белых рубашках и галстуках бабочках. В сопровождении взрослых дети 10-12 лет собирались в кафедральном соборе. Там, в определённый час начиналась богослужение, при котором сам епископ совершал помазание отроков миром, после которого они имели право принять первое причастие. К этому дню все: и дети, и их родители, и священники напряжённо готовились. Дети в обязательном порядке изучали Священное Писание, катехизис, основы своей веры. Сдавали экзамены преподавателям священникам, а потом проходили свою первую исповедь. Сейчас это официально совершается при всех католических костёлах, а тогда, видимо, учёбу с детьми должны были проводить родители, а потом уже дети проходили испытание в храмах на право принять таинство миропомазания и впервые причаститься. Во дворе костёла стоял большой деревянный крест. У католиков есть такая традиция, устанавливать поклонные кресты. Они их ставят на въездах в сёла, на перепутьях дорог, и вот возле церквей. Такие кресты обычно очень просты в устроении, их сбивают из двух прямых, как мачты, стволов, и указывают дату установки. Крест освящается и верующие, проходя на службу и после неё, прикладываются к нему. Со временем, когда крест приходит в ветхое состояние, его заменяют и ставят новый. Вот, как-то, играя возле костёла, наш старший товарищ, Эдичка, по-моему, ему было на тот момент 13 лет, вдруг предложил: «Пацаны, а давайте крест этот завалим, он уже в земле подгнил, я проверял. Так что если мы на него хорошенько попрыгаем, то он завалится. Вот будет хохма, придут завтра эти «женихи» с «невестами» на службу, а их крест валяется». Эдичка знал, что на следующий день у поляков состоится конфирмация, и детей поведут в храмы. Нас было трое, я не помню, как звали второго мальчика, но он тоже горячо поддержал предложение Эдика. Мы тут же побежали к кресту. Первым разбежался Эдик и ударил по кресту ногами изо всех сил, потом побежал второй мальчик и тоже ударил, а потом наступила моя очередь, и я уже было готовился побежать, но посмотрел на крест, и не смог. Я ничего не знал о Христе, совершенно. В школе мне говорили, что Его нет, и никогда не было, что всё эти разговоры о Нём — только обман и пережитки прошлого, но ударить по кресту почему-то не смог. И даже больше, мне стало как-то неловко, я потерял всякий интерес к происходящему и, словно дистанцируясь от всего, зашёл в храм. В нём шли последние приготовления к завтрашнему празднику. Маленькие католики проходили проверку знаний по Закону Божию, а потом расходились по кабинкам на исповедь. Я видел, как мои ровесники становились на коленки, и что-то горячо говорили священнику, но не на ухо, как это делается у нас, а через деревянную решётку. Мне всё было интересно и непонятно. Это сейчас я знаю, что они делали в тот вечер, а тогда для меня это был «тёмный лес». Папа говорил мне, своему некрещёному сыну, что мы православные, а католичество не наша вера. И я твёрдо знал, что это не наша вера, а мы — православные, хотя, что это такое, тоже не знал. А мои друзья в это время всё прыгали и прыгали на крест, били и били его, но крест устоял. Прошло что-то около месяца с того памятного дня, и мы с Эдиком собрались «пострелять болтами». Это сегодняшним мальчишкам нет нужды делать самодельные бомбы. Заходи в любой магазин и набирай себе полные карманы взрывалок, и взрывай, пока не оглохнешь, или взрослые по шее не надают. А тогда всё приходилось делать самим. Технология забавы была простой. Брались два одинаковых больших болта и такая же гайка. На один болт накручивалась гайка, и в неё нужно было счищать серу со спичек, а потом, сера прессовалась вторым болтом Порой, чуть ли не весь коробок мог уйти, зато уж если жахнет, так жахнет, звук такой, будто граната взорвалась. Мы с Эдиком стали счищать серу. Смотрю, он всё чистит и чистит. «Ты чего, — говорю, — так много кладёшь? Разорвать может. Дели на два раза». Эдик в ответ смеётся: «не дрейфь, мы с тобой сейчас весь дом переполошим». Но случилось то, чего я и боялся. Болты нужно было, размахнувшись, запустить или в кирпичную стену, или ударить об асфальт. До стены было далеко, поэтому он бросил его на дорогу, но то ли рука у него сорвалась, то ли болт заскользил, только рвануло рядом с моим товарищем. Грохот действительно удался на славу, аж, уши заложило, но зато и болты разорвало. Один из кусков, по одному ему известной траектории, полетел и ударил Эдика в лицо, прямо под глаз. Мальчик упал и потерял сознание. Я оттащил его в сторону с проезжей части дороги и побежал к нему домой, звать маму. Недели три Эдик пролежал в больнице с завязанными глазами, а когда повязку сняли, то поняли, что видеть он теперь сможет только одним глазом. Правда, по окончании школы он умудрился поступить в какое-то военное училище. Второй мальчик, время стёрло из памяти и его имя, и внешность, в этом же году, катаясь на велосипеде, попал под машину. Слава Богу, всё обошлось, но мальчик долгое время ходил с костылём. Как сложилась его дальнейшая судьба, я не знаю. Уже много лет спустя, придя в Церковь, я понял, что страдание моих товарищей стало следствием того бесчинства, что творили мы тогда, накануне дня конфирмации. В те годы, понятное дело, все эти события не увязывались у меня в одну логическую цепочку. После того, как я навсегда уехал из города моего детства, только один раз мне повезло снова попасть на праздник конфирмации. И снова нарядные дети. Девочки, словно маленькие невесты, и мальчики, вышагивающие в своих костюмчиках, подобно юным кавалерам, в сопровождении суетящихся взрослых, спешили в храмы. Город преобразился и расцвёл. Как хорошо, что у нас рождаются дети, как хорошо, когда их наставляют в отеческой вере, как радостно видеть их спешащими в храмы. Я специально никуда не торопился, а стоял напротив высокого холма, на котором возвышается готическая громада бенедиктинского собора, и любовался детьми. Все они дружно направлялись к воротам храма, и, проходя мимо поклонного креста, прикладывались к нему и крестились по-своему. Того самого креста, что стал в те далёкие годы для нас с друзьями подобием разделяющего Рубикона. Смотрел и думал о себе, уже священнике, и том мальчике 12-ти лет, ничего не знавшем о Кресте Христовом, которому вменилось в праведность только то, что однажды, собираясь разогнаться и ударить по Кресту ногой, он почему-то не смог, остановился, да так и «не поднял на него пяту». Автор: Дьяченко Александр, священник

Руки Бога
15:18

Руки Бога

Реаниматолог Петерис Клява убедился, что есть жизнь после смерти ... И, возможно, от нас зависит то, какой она будет. Моя работа реаниматолога – особенная. Она связана с самыми современными технологиями, с последними достижениями науки и с самой мистической стороной человеческого существования – с пребыванием на границе между жизнью и смертью. Я постоянно вижу феномен смерти: был ребенок и была радость – и вот его нет, и осталось ужасное горе. Есть абсолютно технологическая борьба за жизнь: аппараты искусственного дыхания, мониторы, химические препараты – и ты с их помощью делаешь все возможное. И есть нечто неуловимое, эфемерное, непросчитываемое. Кто-то должен по всем показателям выжить – а он уходит. Кто-то выглядит совершенно безнадежным – и остается жить. И я как врач ничего никому не могу гарантировать. Мы ужасаемся тому, как лечили в 80-е годы – сейчас нам кажется, что врачу надо пойти и застрелиться после таких назначений. А тогда все правильным считалось. И всего ведь тридцать лет минуло, так мало по историческим меркам, но какой невероятный скачок произошел в нашем понимании, что такое инфекция, какова физиология организма. И мы осознаем: через 100 лет наши теперешние передовые достижения покажутся ерундой, а через 500 – мракобесием и полным средневековьем. Я как врач использую все современные технические средства, чтобы сохранить ребенку жизнь и вернуть ему здоровье. Но я понимаю, как велика мера нашего незнания, и смиряюсь с этим. Мистики нет. Есть ограниченность невежественного сознания. То, чего мы не понимаем, тоже существует и влияет на нашу жизнь. Я постоянно об этом думал – работа к таким раздумьям располагала. В 90-е годы друзья принесли мне номер журнала Science, в котором ученые писали о том, какие самые важные вопросы стоят перед наукой. Я с большой радостью и с немалым облегчением прочитал список этих вопросов: что такое реальность? что такое сознание? существует ли свободная воля – или все предопределено? есть ли жизнь после смерти? Оказывается, я не одинок в своих поисках – они волнуют и лучшие умы человечества. С тех пор я непрерывно изучаю и сознание, и реальность. Про несвежую сметану и пищевую цепочку Помню, я только-только начал работать в детской реанимации, и маленькая девочка у нас умерла оттого, что мама накормила ее прокисшей сметаной. Так банально и так страшно. Несвежая сметана. Понос. Инфекция. Почечная недостаточность. Смерть. Теперь это лечат элементарно. А тогда – не могли. После ее смерти я поехал на Лесное кладбище на могилу отца. Мой отец был ученый – физик и математик, он работал в Новосибирском академгородке и умер совсем молодым. Я люблю кладбища – там царит покой и умиротворенность. И можно сосредоточиться на главном, ничто не отвлекает. Я работал недолго, но уже видел столько страданий. И отчаянно, страстно хотел понять, что делает человека живым, что такое – жизнь. Мне была неприятна ее биологическая основа: это же неправильно, что волки едят косуль, кошки ловят мышей, коршуны охотятся за кроликами. Человек ест животных. Люди убивают друг друга ради богатства и материальных ценностей. Как это грубо и невежественно, это же мясорубка, еще Шекспир говорил: «Ад пуст – они все здесь, среди нас!» Зачем все это? Почему бы не устроить мир по-другому? Я у могилы отца бросал вызов Богу, я кричал и ругался: «Ты что за ерунду сделал? Ладно, люди убивают друг друга, но сама природа построена на пищевой цепочке, когда все друг друга по очереди жрут. И если Бог – это любовь, сострадание, доброта, то почему матрица бытия – это насилие и страдание?» И много позже я осознал то, про что так хорошо написала Блаватская: «Истина никогда не спустится к нам – мы должны до нее подняться». В моей практике появились мощнейшие моменты, которые показывали то необъяснимое, некий аванс, который выдается нам кем-то или чем-то – и который показывает: мы знаем не все. Мои коллеги-врачи описывали много клинических случаев, у которых нет научного объяснения. Пока нет. Но это не значит, что – не будет. Ученые из разных областей знаний сотрудничают между собой. Нейробиология изучает взаимосвязь сознания с мозгом и телом. Формируется нейроквантобиология, которая рассматривает возможность того, что источник сознания существует вне тела. Нам, практическим врачам, в подобных изысканиях нет места. Врачи предоставляют ученым феномены, которые те должны изучать. Вершина айсберга. Про Танечку Если мы не будем лечить пациентов, многие не выздоровеют. Это очевидно. Но сам момент выздоровления – загадочен. В нем присутствует некая великая тайна. Эта история случилась давно, когда я еще был молодым врачом. Привезли ночью девочку лет одиннадцати, Танечку, с длинными светлыми косами. У них дома загорелся телевизор, мгновенно вспыхнули синтетические занавески, девочка надышалась копотью и гарью. Она умирала – лицо серо-синее, дышать не может. Воздух не поступал в легкие, аппарат искусственного дыхания не помогал. Я выхватил трубку, по которой кислород через трахею шел в легкие, думал – проблема в ней, а она чистая, значит, копоть перекрыла бронхи. Сейчас бы ей сразу же провели бронхоскопию и очистили дыхательные пути. В те годы в полвторого ночи бронхоскопию не делали. Я пытался очистить ей бронхи электроотсосом – ничего не получилось. Остановка сердца. Сорок пять минут мы проводили непрямой массаж сердца при норме в двадцать пять. Отступились. Девочке уже подвязали челюсть и приготовились ее увозить. Я стал писать направление в морг. И вдруг подумал: «А ты заинтубируй ее и промой дыхательные пути раствором соды, чтобы растворить эти сгустки». Я подошел к девочке, проверил реакцию зрачков – широкие, на свет не реагируют, что является косвенным признаком гибели нервных клеток в мозге. Трупные пятна проступают. И нет бы мне на том успокоиться и смириться. Я сделал все наоборот. Я сорвал повязку с подбородка девочки. И провел весь комплекс мер, которые задумал. Из бронхов вышла спрессованная копоть в виде слепка бронхиального дерева, я обрадовался и решил возобновить реанимацию. Чего я ей только не вводил! И сердце девочки заработало. Сам стою и думаю: «Дурак, ты чего старался, она же без мозгов осталась – будет инвалидом всю жизнь!» Через четыре дня девочка сидела на кровати и ела овсянку. Она улыбалась мне, а мама заплетала ей косы. Как это объяснить? Не знаю! Нет, ну, конечно, можно сказать, что Клява – это такой офигенный доктор, который возвращает пациентов с того света. Но это будет вранье – у каждого реаниматолога в арсенале есть подобные примеры, когда он делает все возможное и немного больше. И пациент выживает. И ты никогда не понимаешь, отчего выжил именно он, а не те другие, за которых ты тоже бился изо всех сил. У Танечки я видел признаки биологической смерти. Однако сейчас она здоровая взрослая женщина. Почему повезло именно мне, именно тогда? Не знаю, не знаю, не знаю… Каждый успешный случай реанимации – это айсберг, и его громадную подводную часть мы не видим. У Бога нет других рук, кроме наших Лет восемь назад мальчик неполных трех лет попал в реанимацию с тяжелейшей пневмонией. Он провел 40 дней на аппарате искусственной вентиляции легких и в искусственной коме. На моем дежурстве все жизненные показатели начали падать. Уровень кислорода в крови катастрофически снижался. Аппарат нагнетал в его легкие кислород под самым высоким давлением. Одно легкое не выдержало и лопнуло. Родители были в ужасе. Да, они были в палате, так как имеют право находиться вместе с умирающим, если хотят. Я продренировал пострадавшее легкое. Тут же разорвалось второе. Я понимал, что мозг мальчика начинает страдать от дефицита кислорода. Наступали необратимые изменения. И я сказал родителям: «Это неэтично – задерживать человека в таком состоянии, когда вылечиться невозможно, а можно только продлить агонию». Мама молчала – она была в шоке. А папа упал на колени, он молился Богу и требовал, чтобы я спас его сына: «Ты делай все, что только можно: твои руки сейчас – руки Бога, он захочет – все через тебя даст. Но только через тебя. А ты бросишь – и нет у него рук!» Часто люди в подобном состоянии неадекватны, и мы в реанимации к этому привыкли. Сразу даем лекарства, и они успокаиваются. Но тут было что-то другое. Казалось, будто бы за отцом ребенка стоит кто-то еще, Некто Больший. Знающий. И я вводил мальчику такие дозы препаратов и гормонов, которые в книжках даже не описываются, и говорил себе: «Пусть отец осознает ситуацию, мне главное – выиграть время, чтобы он успокоился». Объяснял себе свои действия с рациональной точки зрения. Минута прошла, другая, а мальчик не умирал. И вдруг уровень кислорода стал расти. Сам по себе. Ни один академик мира такой исход не спрогнозировал бы. Мальчик не умер в ту ночь. И в следующую – тоже. Потом он «слез» с аппаратуры и пошел в отделение. Потом выписался домой. Каждый Новый год его папа приезжает в реанимацию с цветами и тортами. Иногда привозит сына. Мальчик растет крепким, с интеллектом у него все порядке. Со здоровьем – тоже, разве что минимальные остаточные изменения в легких на рентгене просматриваются. И все – больше никаких последствий. Рационально я не могу объяснить, что произошло. Предполагать можно разное, но это не будет наука. Мне словно показали: «Ты думал, что он умрет, – а он выжил». Зачем нам нужны знания Я вижу: в нашей жизни есть место для чуда. И чем больше ты знаешь и умеешь, тем больше можешь сделать. Именно твои знания и умения дают возможность этому чуду проявиться в нашем мире. Не так давно в реанимацию поступил пятилетний мальчик в очень тяжелом состоянии. Было утро. Пятиминутка завершилась. Ночная смена ушла, мы – смена дневная – в отделении пили утренний чай, обсуждали новых пациентов вперемешку с нашими домашними делами. И был такой мощный контраст между бодрой, будничной, полной энергии атмосферой за столом – и отчаянием в реанимационной палате, где дети цеплялись за ускользающую от них жизнь, что я сказал коллегам: «Давайте сконцентрируем ум и визуализируем наше общее желание: как мы переписываем будущее, в котором все дети, которые сейчас на грани, – выздоравливают. Так сильно сконцентрируемся на этой картине, как будто бы каждый из них – твой собственный ребенок. Создадим и увидим то, что хотим, вместо того, что есть». Все замолчали. И пять-семь минут в тишине что-то происходило. А потом вдруг все заговорили, засмеялись разом, словно выдохнули с облечением. Мальчик выжил. И другие дети активно на поправку в этот день пошли. И я вам скажу, что мы классно всю смену проработали, на подъеме, с полной отдачей. А с другой стороны – неизвестно, как все сложилось бы без визуализации. Я знаю одно: все, кто был за столом, ощутили эту возможность, как и я. Только я ее вслух сформулировал, зато все – легко подхватили. И что-то случилось. Один человек вполне способен изменить мир или страну. И происходит это по принципу «пирамиды Уолта Диснея». На ее вершине творят пара-тройка гениальных безумцев, чья фантазия не знает границ. Они создают новую реальность из своего вымысла. Под ними находится аналитический сектор – они думают, как это реализовать. Под аналитиками – экономисты, которые подводят под новую реальность материальную базу. И внизу пирамиды – критики, они ищут в новой реальности слабые места, чтобы информация о них поступила наверх и чтобы с ними справились. Критик никогда не должен лично встречаться с фантастом – они «взаимоуничтожаются» при контакте, так как не переносят друг друга. Так создают реальность. Так работал Стив Джобс. В основе всего лежит мысль, идея человека. И она материализуется тем или иным образом. Записала Галина Панц-Зайцева

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Не могу зайти в церковь.
5:58

Не могу зайти в церковь.

Сколько я повидал за годы моей службы различных паломников и исповедников — со всей России! С разными грехами приходят к священнику люди, но особенно горько бывает слышать о тяжких последствиях, какие бывают у тех, кто кощунствует или глумится над иконами. Один такой случай произошел в Самарканде. Субботняя всенощная уже закончилась, народ расходился. В это время в дверях храма появился молодой мужчина, очень больной даже с виду. Лето, жара — а он в шапке, и все за голову держится. Прихожанка, которая прибиралась в храме, подошла к нему: — Дяденька, освободите церковь, закрывать надо. А он словно не слышит, к дверям прислонился. Усадил я его на лавочку, стал расспрашивать: — Что с тобой? Ты болен? — Голова болит, — ответил. — Давно ли с тобой такое? Он и рассказал свою печальную историю. «Учился я в институте и очень стеснялся, что дома у нас были иконы — мама перед ними молилась каждый день. Я же не верил в Бога. Глупостью казалась "отсталость"матери. Сколько раз просил я ее: — Мама, убери иконы! — Да ты что, сынок, как можно говорить такое! Долго я спорил с ней, но мать — ни в какую! Наконец, я решил больше не упрашивать ее, а просто убрать иконы. Так их спрятал, что никто не найдет. Мама пришла с работы, глядь — икон нету. — Володя, где иконы ? — Не спрашивай, мама, нету их. — Куда ты их дел, Володя? Отдай, не бери греха на душу! — Нету икон. Как ни просила мать, не мог я ей сказать, что сделал с иконами. Она заплакала. Долго плакала. Умоляла: — Отдай иконы! Я молчал. Наконец, мать сказала сгоряча: — Дурак ты, дураком и будешь! Вот и все. Мне не по себе стало немного от этих слов. Но я храбрился, лег как ни в чем не бывало. Но в полвторого ночи проснулся от страшной боли в голове — так мне тяжко сделалось, что я схватился за голову и кричал во весь голос. Мать вызвала "скорую помощь", увезли меня в "психушку". Шесть месяцев пролежал, как ни кололи — головные боли не проходят, и сам я вроде как умом повредился. Мать давай плакать, корить себя: — Да зачем я так сказала на своего сынка?! То в одну церковь бежит, то в другую — кается, просит прощения. А чего просить, если икон нет... Наконец решилась, пошла в больницу, написала расписку, чтобы отпустили меня домой. А я дома больше половины месяца не спал. Не могу спать — и все тут. Никакие таблетки не помогают. Мне кто-то подсказал: — Володя, ты в церковь пойди. Вот я и пришел в церковь. Мне здесь легче — так спокойно стало. Можно у вас ночевать остаться?..» Снял этот несчастный Володя шапку и стоит, упершись головой в дверной косяк. Все уже вышли из церкви, а он все стоит — будто уснул. Ему снова напоминают: — Храм закрывается уже... Он отошел на несколько шагов. А потом снова просит: — Можно я у вас ночевать буду? Ну, покормили его ужином, оставили на ночь. Потом еще на одну. И так он месяц жил при церкви — домой даже не думал появляться. В гараже ему постель устроили, поставили шифоньер, стол. Читал он много — ему книг надарили... А мать его потеряла совсем: и в «анатомичку», и в милицию, и в больницу обращалась — нигде нету. Опять плачет: — Куда Володя девался? В соседней церкви ей сказали, что сын в Георгиевском храме. Прибежала она к нам, залилась слезами: — Володя, ты живой! Слава Богу! Я уж думала, что совсем тебя потеряла... Сыночек, прости меня! — Мам, за все — слава Богу. — Пойдем домой, сыночек. — Нет, мама, не пойду. Мне тут хорошо. Поплакали они вместе, а потом мать снова спрашивает: — А все-таки, Володя, куда ты иконы девал? — Ох, мама, их нету — не спрашивай больше об этом! — снова помрачнел сын. Так три года он и жил при нашем храме. Но в сам храм не заходил — не смел. Однажды я попросил его: — Володя, пойдем, поможешь мне помянники читать. Он только через порог храма ступил — вздрогнул, будто его ударили, как за голову схватится: — Ой!!! Батюшка, я не могу в церковь зайти! И выбежал из храма. Только в церковной ограде мог ходить спокойно. Вот что значит — икона! Страшно не то что кощунствовать — без благоговения прикоснуться к ней. Протоиерей Валентин Бирюков "На земле мы только учимся жить"

Не просто слова у развалин монастыря
9:36

Не просто слова у развалин монастыря

В 1996 году Антонина держала в руках своё будущее. Оно пахло типографской краской и лежало на кухонном столе тугой пачкой новеньких, хрустящих банкнот. Деньги от продажи родительской квартиры. Не миллионы, но для того времени, для неё — целое состояние. Сумма, которая могла вытащить её семью из беспросветной нищеты и дать билет в новую жизнь. Но у этих денег была история. И была цена. Семью годами ранее её единственный сын, пятилетний Митенька, умирал. Редкая болезнь крови, врачи разводили руками. И тогда Антонина, обезумевшая от горя, не зная молитв, не ходя в церковь, сделала то, что делают люди на последней грани. Она прибежала к развалинам старого монастыря за городом, упала на колени перед заросшим бурьяном фундаментом и прокричала в небо сделку. Обет. «Если Ты есть, спаси его! — кричала она. — Спаси, и я... я... первое большое, что у меня в жизни будет, — всё до копейки отдам сюда! На эти камни! Только спаси!» Это был крик отчаяния, о котором потом так легко забыть. И случилось чудо. Сына спасли. Врачи нашли экспериментальное лекарство, помогли незнакомые люди, болезнь отступила. Митенька вырос здоровым парнем. А Антонина... она забыла. Нет, не совсем. Она просто отодвинула тот свой крик в самый дальний угол памяти. Как неловкость. Как минутную слабость. Жизнь была тяжелой. Не до монастырей. И вот теперь на столе лежали деньги. Первые. Большие. Она нашла прекрасную двухкомнатную квартиру для сына и его молодой жены. Завтра — сделка. Она смотрела на пачки денег, и в душе шевельнулось что-то холодное. Воспоминание о тех камнях и том крике. Она отмахнулась от него, как от назойливой мухи. «Глупости. Бог — не ростовщик. Детям нужнее». Она пересчитала деньги, сложила их в сумку и легла спать. На следующий день, в офисе у нотариуса, она с гордостью выложила сумку на стол. Продавцы, риелтор — все улыбались. Она достала первую пачку. — Давайте проверять и пересчитывать. Продавец взял в руки купюру. Провел пальцами. Посмотрел на свет. Потом взял другую. Третью. Его улыбка медленно сползла с лица. — Это что за шутки? — спросил он тихо, но в его голосе звенел металл. — В смысле? — не поняла Антонина. — В смысле, — он бросил на стол три купюры, — у них у всех один и тот же номер. Антонина похолодела. Она схватила пачку. Перебрала. Номер серии АЛ 3754419. И на следующей. И на следующей. И на всех купюрах в этой пачке. Она судорожно вскрыла вторую. Там был другой номер. Но он тоже был один на всю пачку. И на третью. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Она сидела перед столом, на котором лежало её будущее. И это будущее было фальшивым. Не просто подделкой. Это была какая-то дьявольская, издевательская шутка. Деньги, которые еще вчера были настоящими, превратились в груду бесполезной, уличающей её в преступлении бумаги. Сделка сорвалась со скандалом. Её не сдали в милицию только чудом, решив не связываться с сумасшедшей аферисткой. Униженная, раздавленная, она притащила сумку с «контрафактом» домой. Она вывалила эти мертвые деньги на пол и завыла. Не от потери денег. А от ужаса узнавания. Она поняла. Это не Бог отнял у нее деньги. Он просто... отметил их. Поставил печать. «Эти — не твои. Эти — Мои». Он не наказал. Он просто сделал невозможным нарушение обета. Он запечатал её предательство в серийных номерах банкнот. Не зная, что делать, трясясь от страха и запоздалого раскаяния, она собрала деньги обратно в сумку. И поехала туда. К развалинам монастыря. Она нашла настоятеля, пожилого иеромонаха отца Филарета, который жил в строительном вагончике. Со сбивчивым, захлебывающимся плачем она рассказала ему всё. И про сына. И про обет. И про фальшивые деньги. В конце она бросила сумку к его ногам. — Вот! Заберите! Я не знаю, что с ними делать! Они меченые! Отец Филарет молча смотрел на неё. Потом медленно наклонился, поднял сумку, достал из нее одну пачку. Взял верхнюю купюру. Посмотрел на неё. Потом на следующую. И на третью. В его глазах не было ни удивления, ни страха. Только бездонная печаль. — Обычные деньги, раба Божия, — тихо сказал он. — Номера разные. Антонина не поверила. Она подползла на коленях, взяла пачку дрожащими руками. Отец Филарет был прав. Номера были разные. Все до единого. Деньги снова стали настоящими. Они были мертвы только в её руках, пока она шла против Бога. И они ожили, как только она принесла их к Его порогу. Она смотрела то на деньги, то на седого монаха. И слезы потекли по её лицу. Но это был уже не плач отчаяния или ужаса. Это был плач души, которая воочию увидела, что каждая клятва, данная Богу, записывается не на небесных скрижалях. Она впечатывается в саму материю мира. И что милость Господня не в том, что Он прощает наш обман. А в том, что Он иногда не позволяет нам его совершить. Мы привыкли думать, что наши слова — это просто звук. Особенно слова, сказанные в отчаянии, в минуту слабости. Мы дали Богу обещание — и забыли. Мы думаем, что Бог тоже забыл, или что Он «слишком добр», чтобы требовать что-то взамен. Эта история кричит нам: нет. Бог не злой и не мстительный. Он не коллектор, который выбивает долги. Но Он — абсолютная Правда. И слово, данное Ему, становится частью этой Правды, вплетается в саму ткань реальности. Что же произошло в этой истории на самом деле? Чудо превращения денег — это не наказание. Это акт невероятной, ошеломляющей милости. Господь не отнял у Антонины деньги. Он не лишил её сына квартиры. Он сделал нечто гораздо более тонкое и милосердное. Он поставил на этих деньгах невидимую «печать», которая говорила: «Это не твое. Ты не можешь этим распорядиться». Он не позволил ей совершить грех клятвопреступления. Он физически заблокировал её возможность пойти против своей совести и своего обещания. Он спас её не от нищеты, а от гораздо более страшной вещи — от предательства собственной души. Деньги не были «прокляты». Они были «зарезервированы» Богом. Они становились нерабочими, фальшивыми в тот момент, когда их пытались использовать не по назначению. И они снова становились настоящими, как только их принесли туда, куда и обещали. Это история не о страхе наказания, а о безмерной любви Отца, Который готов даже «испортить» нам игрушки, лишь бы мы не потеряли душу, играя с ними. И самая главная, самая светлая мысль здесь: даже если мы забыли, Бог помнит. И Он всегда готов не наказать, а помочь нам исправить ошибку. Нужно только принести Ему обратно то, что мы когда-то сами Ему и пообещали. И тогда самые «фальшивые» вещи в нашей жизни снова обретут подлинную ценность. Сергий Вестник. "Православие и мы."

О клинической смерти пономаря
17:22

О клинической смерти пономаря

Рассказ человека, у которого мы взяли интервью, может представлять интерес для широких масс, для верующих и неверующих, для ученых и простых, для молодых и пожилых. Итак, наша беседа с Александром Гоголем, который служит пономарем в Андрее-Владимирском храме строящегося Кафедрального собора УПЦ в честь Воскресения Христова в Киеве. – Александр, нам стало известно, что в вашей жизни произошел необыкновенный случай. Очень хотелось бы услышать эту историю. – Быть может, мой рассказ заставит неверующих и сомневающихся задуматься и обрести веру в Бога, а верующих укрепит в вере. Дабы всякий обрел веру в Господа нашего Иисуса Христа, не погиб, но имел жизнь вечную. – Вы пережили клиническую смерть. Когда это случилось, чем это было вызвано? – Господь удостоил меня через состояние клинической смерти заглянуть за пределы нашего земного бытия. Я побывал вне своего тела и теперь более чем на 100% уверен в существовании жизни после смерти. Многое из того, что я увидел, не поддается никакому сравнению. И не хватит никаких слов, чтобы передать все чувства от увиденного и услышанного мной. Как написано: «…Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор. 2:9). Случилось это в начале 90-х годов, еще в советское время, точнее, в период распада Советского Союза. Мне было лет двенадцать. Воспитывался я в обычной советской семье, где все были крещены, хотя не воцерковлены. Крестили меня в младенчестве, в 1979 году. Тайно, как и большинство крестившихся того времени, чтобы избежать проблем на работе или хотя бы простых насмешек. До случившегося события я уже верил в Господа Иисуса Христа, но в церковь не ходил, разве на Пасху чисто символически посещал храм. На телеэкранах вместе с мексиканскими сериалами стали появляться разного рода экстрасенсы и передачи религиозного содержания. В киевских кинотеатрах запустили в прокат американский фильм «Иисус», который, можно сказать, стал своего рода кинематографическим Евангелием. Евангелие так тронуло мою душу, что я всем сердцем уверовал в Бога и от души помолился. Дословно, конечно, не помню, что-то вроде: «Господи! Я в Тебя верю, но ведь нас учили, что Бога нет. Господи! Ты ведь все можешь, сделай так, чтобы у меня даже сомнений не возникало». Компьютеров и интернета у детей тогда не было, и мы проводили время в подвижных играх – на улице или в школе. Мы с одноклассниками придумали такую игру: несколько участников берутся за руки и сильно кружатся, а потом неожиданно отпускают руки и разлетаются в разные стороны. Главное после этого – устоять на ногах. Вдруг, неожиданно для меня, все разжали ладони, и я полетел назад. Я успел только заметить, что направляюсь в сторону окна. Впоследствии почувствовал твердый, тупой удар в затылочной части. (Как оказалось потом, это была чугунная батарея под подоконником.) Наступила полная темнота и глухота. Как будто ушел в небытие. Через короткий промежуток времени я почувствовал небольшой провал и после этого встал. Даже не встал, а воспарил, поднялся, при этом ощутив необычную, приятную легкость. Подумал: «Это же надо, после такого удара нет абсолютно никакой боли и чувствую себя намного лучше, чем до этого». Более того: так хорошо я себя не чувствовал никогда. Школьные товарищи стояли около меня с хмурыми лицами и, как во время траура, наклонив головы, смотрели куда-то вниз... Оказывается, это лежало мое тело, а я стоял поверх него, т. е. моя душа вышла из него. Как такое может быть?! Я здесь, и я там?! Я стал задумываться над всем происходящим и в какой-то момент осознал, что я умер, хотя все еще не мог смириться с этой мыслью. Мне стало даже смешно, ведь в этих стенах нас учили, что жизнь человека заканчивается с наступлением смерти и что Бога нет. Вспомнились и слова из фильма, где Господь говорил: «Верующий в Меня, если и умрет, оживет» (Ин. 11:25). Как только я подумал о Господе, сразу услышал эти слова: «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет». Через какое-то время в углу над потолком пространство разорвалось, образовалась черная дыра, и возник какой-то нарастающий, необычный монотонный звук. Меня, как магнитом, начало туда всасывать, словно затягивать всего, но впереди изливался необыкновенный свет – очень яркий, но не слепящий. Я оказался в каком-то бесконечно длинном, трубообразном тоннеле и поднимался вверх с огромной скоростью. Свет меня всего пронизывал, и я был как бы частью этого света. Никакого страха не испытывал, чувствовал любовь, абсолютную любовь, неописуемое спокойствие, радость, блаженство… Такую любовь даже родители к детям не испытывают. Меня переполняли эмоции. Красок и цветов там намного больше, звуки более насыщенные, запахов больше. Я отчетливо чувствовал и осознавал в этом потоке света присутствие Самого Господа Иисуса Христа и испытывал Любовь Божию! Люди даже представить не могут, насколько сильна Любовь Божия к нам. Я иногда задумываюсь: если бы человек в своем физическом теле это испытал, то его сердце не выдержало бы. «Потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых» (Исх. 33:20), – сказано в Писании. В этом свете я почувствовал, что сзади меня обняли, со мной присутствовало необыкновенно белое, светлое, очень доброе и любвеобильное Существо. Как потом выяснилось – это был Ангел. По внешнему описанию он чем-то похож на трех Ангелов, изображенных в образе «Троица» Андрея Рублева. Ангелы высокие, тела утонченные, и они как бы бесполые, но выглядят как юноши. Кстати, крыльев у них нет, а изображение их на иконах с крыльями являются символическими. Я с ними общался и пришел к выводу, что совершенно не хочу грешить, что мне хочется и нравится творить только добрые дела. Во время общения была показана моя жизнь в деталях от рождения, добрые и хорошие моменты. Учился я в школе плохо и Ангелу говорил, что мне тяжело, по математике не успеваю. Ангел отвечал, что нет ничего тяжелого, и показал мне один из институтов, где математики решали какую-то глобальную проблему. Сейчас уже объяснить не смогу в деталях, а тогда это настолько было все открыто, ничего непонятного. Там я серьезную взрослую задачу за секунду решил для себя. Оттуда каждого человека видно насквозь: что он из себя представляет, что у него в сердце, о чем думает, все его страсти, к чему стремится его душа. – Вы хотите сказать, что даже мысли видны всем? – Мысли само собой, там все видно, и человек виден, как на ладони, но при этом ощущаются любовь и свет, которые от Бога исходят. Сверху смотришь и думаешь: зачем тебе, человек, так много надо, сколько у тебя времени осталось? Кстати, о времени. Нашего исчисления (год, два, три, сто, пятьсот лет) там нет, там это миг, секунда. Ты прожил 10 лет или прожил 100 лет – как вспышка, раз – и все, и нет. И ты отчетливо понимаешь, что время нашей земной жизни – это то время, когда человек может покаяться и обратиться к Богу. Мне показали нашу Землю, я видел идущих по городам и улицам людей. Оттуда проглядывается внутренний мир каждого человека: ради чего он живет, все его мысли, стремления, страсти, расположение души и сердца. Я видел, что люди делают злое из-за стремления к богатству, стяжательству и удовольствиям, из-за карьеры, почета или славы. С одной стороны, противно смотреть на это, а с другой – мне было жаль всех этих людей... Ангел сказал, что Господь любит всех людей и желает всем спасения. У Господа нет ни одной забытой души. Мы поднимались все выше и достигли какого-то места, даже не места, как я понимал, а другого измерения или уровня, возвращение из которого могло стать невозможным. Ангел мне предлагал остаться. Признаюсь, я испытывал огромную любовь, заботу, блаженство, меня переполняли эмоции. Мне было настолько хорошо, что совсем не хотелось возвращаться обратно в тело. Голос из Света спросил, нет ли у меня каких-то незавершенных дел, которые меня держат на Земле, и все ли я успел сделать. Я не беспокоился о том, что там лежит мое тело. Мне совершенно не хотелось возвращаться. Единственная мысль, которая меня тревожила, – о маме. Я осознавал ответственность выбора, но понимал, что она будет волноваться. Я знал, что умер, что душа вышла из тела. Но страшно было представить, что случится с мамой, когда ей скажут, что ее сын мертв. И еще преследовало чувство какой-то незавершенности, чувство долга... Во время полета с Ангелом я ощутил сильную любовь и понял, что Бог любит каждого человека. Мы на Земле часто кого-то осуждаем, о ком-то плохо думаем, а Бог любит абсолютно всех. Даже, скажем так, самых паршивых негодяев в нашем представлении. Господь хочет всех спасти. Мы все для Него дети. Увидел я также издалека Землю... Язык там тоже есть, он многофункциональный, многозначный, однако все его понимают. Мы на нем общались, я его назвал Ангельским. Нам для общения нужно прилагать усилия. Вначале следует подумать, что ты хочешь сказать, далее подобрать нужные слова, сформулировать предложение, а потом его еще и произнести с нужной интонацией. Там все не так. – То есть там общаются без слов? – На том свете то, о чем думаешь, то и говоришь. Можно сказать, прямой эфир. И все исходит от души и с невероятной легкостью. Если здесь мы можем лицемерить, то там нет. Лексикон Ангельского языка содержит во много раз больше слов, чем наш, земной. Ангельский язык необычайно красив. Я сам разговаривал на нем и прекрасно его понимал. Когда звучит этот язык, то появляется ощущение, будто рядом шумит вода с необычайным множеством звуков, похожих на музыку. Там вообще всего больше – цветов, звуков, запахов. И нет такого вопроса, на который ты бы не получил ответ. Этот поток Божественного Света – источник любви, жизни и абсолютный источник знаний. – Но все-таки Вы вернулись? – Я ощутил сверху какой-то необыкновенный Свет, еще больший, чем ранее. Он приблизился к нам. Ангел меня заслонил собой, как птица своего птенца, и сказал, чтобы я приклонил свою голову и не смотрел туда. Божественный Свет просветил мою душу. Я почувствовал трепет и страх, но страх не из-за боязни, а от неописуемого чувства величия и славы. Я не сомневался, что это Господь. Он сказал Ангелу, что я еще не готов. Было принято решение о моем возвращении на Землю. Я спросил: «А как попасть туда, выше?» И Ангел начал перечислять Заповеди. Я поинтересовался: «А что является самым главным, какая цель моей жизни?» Ангел ответил: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим. И возлюби ближнего твоего, как самого себя. Относись к каждому человеку так, как к самому себе, чего желаешь себе, того желай и другому человеку. Представляй, что каждый человек – это ты сам». Все так доходчиво говорилось, на понятном языке, на нужном уровне понимания. После этого Голос Божий трижды спросил меня: «Любишь ли ты Меня?» Я трижды ответил: «Люблю, Господи». Возвращаясь обратно, я продолжал общаться со своим Спутником. Думаю про себя: «Грешить не буду никогда». Мне же говорят: «Грешит каждый. Даже помыслом можно грешить». «А как же вы тогда уследите за всеми? – спрашиваю я. – Как на суде оценивается конкретный случай греховного действия души?» И вот какой был ответ. Мы с Ангелом оказались в каком-то помещении, сверху смотрели на все происходящее: несколько человек о чем-то спорили, ругались, кто-то кого-то обвинял, кто-то врал, оправдывался… И я мог слышать мысли, переживать все чувства каждого из участников спора. Я даже ощущал запахи, физическое и эмоциональное состояние всех. Со стороны нетрудно было оценить, кто виноват. Там нет сокрытого, непонятного, там видно мысли каждого человека. И когда душа предстанет на суд, ей это все будут показывать. Душа сама будет видеть и оценивать себя и свои действия по каждой конкретной ситуации. Наша совесть нас же будет обличать. Вы окажетесь в том же месте, и перед вами как бы прокрутится пленка, при этом вы прослушаете и прочувствуете каждого человека, узнаете его мысли в тот момент. И даже его физическое и психическое состояние испытаете. Каждый человек сам себя осудит правильно! Вот что самое важное. Нахождение мое в другом мире подошло к концу, и я вернулся в свое тело. Я почувствовал резкое падение, это и было возвращение. О, насколько тяжело пребывать в нашем теле по сравнению с тем, когда душа без него. Диакон Александр.

Показано 1-9 из 210 рассказов (страница 1 из 24)