Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Епископ-плотник

Скажите мне: где живёт святость? В каком обличии она является в мир? В архиерейском облачении, расшитом золотом, под сводами величественного собора — или в пыльной одежде плотника, среди стружки и запаха свежего дерева, под открытым небом разрушенного города? Этот вопрос не праздный. Он — самая сердцевина истории, которую я хочу рассказать вам сегодня. Истории об одном человеке, которого никто не знал. Или, точнее, — которого никто не узнавал. Шёл VI век по Рождестве Христовом. Великий Феополис — так именовалась тогда Антиохия Сирийская, древний и прекрасный город на берегу реки Оронт — лежал в руинах. Страшное землетрясение прошлось по нему безжалостно: рухнули стены, обвалились портики, треснули колонны, под обломками погибли тысячи людей. Город, некогда третий по величию во всей Римской империи, стонал и собирал себя по камешку. Областной правитель Востока — человек по имени Ефрем, известный своей милостивостью и заботой о людях — направил все силы на восстановление. По улицам города с утра до вечера разносился стук молотков, поднималась известковая пыль, рабочие таскали брёвна, тесали камень, возводили леса. Среди них работал один человек — ничем не примечательный, в простой запылённой одежде, с мозолистыми руками. Немолодой. Тихий. Делавший своё дело неспешно и основательно. Никто не спрашивал его имени. Никто не знал, откуда он пришёл. Плотник — и плотник. Их много было тогда в Феополисе. Работа не ждала. Но было в этом человеке нечто странное. Иногда, когда он садился отдохнуть в тени и глаза его закрывались в дремоте, те, кто смотрел на него в такие минуты, ощущали что-то необъяснимое. В его лице была какая-то особая глубина — та, какой не бывает у людей, проживших жизнь в суете и мирских заботах. Что-то в нём не вязалось ни с пыльной одеждой, ни с мозолями на руках. Но люди привыкли не задавать лишних вопросов. Каждый нёс своё. И этот плотник нёс своё. Однажды ночью правителю Ефрему приснился сон. Он увидел спящего человека — того самого плотника — и над ним поднимался вверх огненный столп. Не искры, не зарево — именно столп, ровный и величественный, уходящий в такую высь, где кончается всё земное. Ефрем проснулся. Такие сны не забываются к утру. Правитель лежал в темноте, и сердце его билось тревожно. Он понимал, что видел нечто важное — но что именно, ещё не мог понять. На следующий день он велел разыскать того плотника. Его нашли. Привели. Он стоял перед правителем — в той же простой одежде, спокойный, без тени смущения, как стоит человек, которому нечего скрывать. — Кто ты? — спросил Ефрем. Плотник молчал. Не из дерзости — нет. Из той тишины, которая бывает у людей, давно привыкших к молчанию как к молитве. — Откуда ты пришёл в наш город? Снова молчание. А потом — медленно, словно открывая дверь, которую долго держал закрытой: — Я епископ. Я оставил свою кафедру. Ефрем смотрел на него — на руки в мозолях, на запылённую одежду, на это лицо. Вблизи оно было совершенно особенным: спокойным той глубокой спокойностью, которая даётся не характером, а долгими годами внутренней работы. Правитель невольно понизил голос. — Зачем? — спросил он. — Зачем епископ работает плотником? И тут человек сказал ему то, чего Ефрем не ожидал услышать — и что не смог забыть до конца своих дней. — Я почувствовал, что власть начинает мне нравиться, — произнёс епископ просто, как говорят о чём-то обыденном. — Я заметил, что мне приятно, когда передо мной расступаются. Когда кланяются. Когда меня слушают. И я понял, что это опасность. Что если я останусь там, где меня почитают, я потеряю то единственное, ради чего принял сан. Поэтому я ушёл. Туда, где меня никто не знает. Где нет ни почестей, ни поклонов. Где я просто человек среди людей. Где можно работать и молиться — и больше ничего не нужно. Ефрем долго молчал. Он был человек умный и много повидавший. Он сам занимал немалое место в иерархии Империи и хорошо знал, как власть затягивает, как незаметно меняет человека изнутри. Знал — и всё равно слова этого человека поразили его в самое сердце. Потому что одно дело — знать. И совсем другое — уйти. Тогда епископ посмотрел на него долгим прямым взглядом и сказал: — Скоро Бог возведёт тебя на патриарший престол этого города. Паси народ, искупленный Кровью Христовой. Твори милостыню и стой за православную веру — вот чем угождают Богу. Сказал — и замолчал. Больше не добавил ничего. Ефрем хотел было продолжить разговор — но в этом молчании было что-то такое, что делало все дальнейшие слова лишними. Спустя немного времени предсказанное исполнилось. Ефрем был избран патриархом Антиохийским. Об этом он рассказывал сам. И каждый раз, вспоминая тот разговор, повторял одни и те же слова: — Сколько есть никому неведомых рабов у Господа — и только Он один знает их. Это и есть самое главное в этой истории. Не то, что епископ оставил кафедру — хотя это само по себе поступок, на который решится далеко не каждый. И не то, что он работал в пыли и зное рядом с простыми людьми — хотя и это требует особого устроения души. А то, что он был невидим. Что никто из тысяч людей, трудившихся рядом с ним, не знал, кто этот тихий плотник. И что именно в этой невидимости была его свобода. Свобода от взглядов, которые ждут от тебя величия. Свобода от слов, которые должны звучать весомо. Свобода от того образа себя, который незаметно складывается в душе, когда тебе слишком долго кланяются. Он ушёл — чтобы снова стать собой. Чтобы стать тем, кем и должен быть человек пред Богом: просто человеком. Без титулов. Без почестей. С мозолями на руках и молитвой в сердце. И Бог, Которому не нужны наши титулы, но Который видит сердце, — явил его святость в ночном видении. Огненный столп над спящим плотником. Потому что огонь не скроешь никакой одеждой. Мы не знаем имени этого епископа. Иоанн Мосх, записавший эту историю в своём «Луге Духовном», тоже не называет его — и, кажется, намеренно. Человек, отказавшийся от имени ради смирения, остался безымянным навсегда. И в этой безымянности — особая красота. Сколько таких людей было? Сколько их есть сейчас — тихих, невидимых, несущих в себе огонь, которого никто не замечает? Тех, о ком никогда не напишут книг и не сложат похвальных слов, но которых знает Тот, Кто один только и может знать по-настоящему? Наверное, больше, чем мы думаем. И наверное, именно это и есть настоящее величие — то, которое не нуждается в том, чтобы его замечали. Источник: Блаженный Иоанн Мосх, «Луг Духовный», глава 37 https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Mosh/lug-dukhovnyj/

1 просмотров • 4 дня назад

Смиреномудрие

11:38

Пять венцов

Есть вопрос, который рано или поздно задаёт себе каждый человек, серьёзно относящийся к духовной жизни. Вопрос этот звучит примерно так: если я снова и снова борюсь с одним и тем же — и не побеждаю окончательно — значит ли это, что я ничего не достиг? Что борьба была напрасной? Что я слаб и недостоин? Это один из самых болезненных вопросов, потому что он касается не какого-то отдельного поступка, а самого ощущения себя: кто я такой, если не могу справиться с тем, с чем борюсь уже долго? Человек устаёт. Человек начинает думать, что, быть может, борьба и есть поражение — раз она не прекращается. Именно об этом — история, которую я хочу рассказать вам сегодня. Она сохранена в «Отечнике» святителя Игнатия Брянчанинова, среди повестей о безымянных старцах египетской пустыни. Имя брата до нас не дошло. Но то, что с ним случилось, и то, что открылось прозорливому старцу, — это открытие, которое меняет взгляд на духовную жизнь. ________________________________________ Брат был послан из обители в город. В египетском монашестве это была обычная, хотя и непростая нужда: время от времени кто-то из братии должен был выходить в мир — по монастырским делам, для продажи рукоделия, для покупки необходимого. Монах уходил из привычного безмолвия, из защищённого пространства кельи и общины — и оказывался один на дороге, в городском шуме, среди людей, запахов, впечатлений, от которых он давно отвык. Такие выходы всегда были испытанием. Враг это знал. Пока брат шёл в город — и пока шёл обратно — бесы нападали на него пять раз. Пять раз поднимался блудный помысел. Не просто мелькнула мысль и прошла — именно нападал, наседал, настаивал, искал слабого места, искал, за что зацепиться. И пять раз брат отражал его молитвой. Молился — и не поддавался. Не исполнял на деле того, что предлагал помысел. Пять раз. Это не одно мгновение и не одна секунда. Это была борьба — напряжённая, утомительная, совсем не торжественная. Не героическое сражение, от которого потом вспоминаешь с гордостью. А именно та борьба, от которой устаёшь и которую не замечаешь снаружи никак — только изнутри ощущаешь, как она давит. Когда брат вернулся в обитель — он пришёл к старцу и пал ему в ноги. — Согрешил, — сказал он. — Помысел одолел меня. ________________________________________ Вдумайтесь в это. Брат не поддался. Не исполнил на деле ничего греховного. Пять раз устоял в борьбе, пять раз отражал нападение молитвой. И тем не менее — пришёл к старцу и объявил себя побеждённым. Почему? Потому что сам бой измотал его. Потому что пять нападений — это уже не случайность, это ощущение собственной немощи. Потому что человек, который снова и снова возвращается к одной и той же борьбе, начинает чувствовать: что-то со мной не так. Если бы я был крепче, если бы я был чище — не было бы этих помыслов вовсе, или я бы одолевал их легче, или хотя бы реже. И в этом ощущении — глубокая, но неверная логика. Логика, которая говорит: настоящая победа — это когда больше не борешься. Когда врага нет. Когда тихо. А борьба — это уже признак слабости. Именно эту логику — тихую, привычную, почти незаметную — и опровергает то, что старец увидел. ________________________________________ Старец был прозорлив. Это слово в жизнеописаниях подвижников означает особый дар — видеть то, что скрыто от обычного взгляда. Видеть внутреннее состояние человека, его духовное положение, то, что происходит с его душой — вне зависимости от того, что он говорит или как выглядит снаружи. Когда брат пал ему в ноги и объявил о своём поражении — старец увидел иное. На голове брата было пять венцов. Не один. Не два. Пять — по числу нападений. По числу раз, когда помысел приходил — и брат его отражал. Старец поднял его с колен и сказал: — Ободрись. Когда ты пришёл ко мне, я увидел на тебе венцы. Ты не был побеждён. Напротив — ты победил. Потому что не исполнил на деле того, что предлагал помысел. ________________________________________ Это откровение требует того, чтобы остановиться и понять его по-настоящему — не просто пробежать глазами и кивнуть. Что такое победа над помыслом? В нашем привычном понимании — это когда помысел не пришёл. Или пришёл и сразу ушёл. Когда его как бы не было. Когда всё тихо. Но Господь, судящий о победе, думает иначе. Помысел пришёл — и брат не поддался. Пришёл снова — и снова не поддался. Это и есть победа. Не отсутствие брани, а устояние в брани. Не тишина, а выдержанный бой. Почему это важно? Потому что сама борьба с помыслом — это уже духовное делание. Это молитва, это усилие воли, это обращение к Богу за помощью. Когда человек, чувствуя нападение, не сдаётся, не говорит «ладно, один раз», не ищет оправданий — а молится и сопротивляется — он совершает нечто настоящее. Нечто, что видно Богу. Пять нападений — пять венцов. Каждое устоянное искушение приносит свой плод. ________________________________________ Здесь нужно сделать одно важное уточнение — чтобы не было ложного понимания. История не говорит о том, что помыслы — это хорошо, или что борьбу с ними нужно специально искать. Святые отцы учили иначе: помыслы надо отсекать при первом появлении, не давать им развиваться, бежать от соблазнов, устраивать жизнь так, чтобы искушений было меньше. Но история говорит о другом: что если борьба всё же пришла — и ты устоял — это не поражение. Это победа, даже если ты сам её не чувствуешь. Вот в чём особая ценность прозорливости старца. Брат не чувствовал себя победителем. Он чувствовал усталость от борьбы, стыд от самого факта нападений, сомнение в себе. И именно это ощущение — такое понятное, такое человеческое — говорило ему: ты проиграл. Старец увидел правду. ________________________________________ Авва Пимен — один из великих египетских подвижников — говорил об этом же: «Тот, кто побеждён на деле, получил рану. Тот, кто только боролся в помышлении и не поддался — не ранен». Это различие — между помыслом и делом — одно из ключевых в духовной жизни египетских отцов. Помысел приходит — и это не грех. Грех начинается там, где человек соглашается с помыслом, принимает его, начинает в нём жить, а потом переходит к делу. Между первым появлением помысла и грехом — несколько ступеней, и на каждой из них человек может остановиться. Брат остановился. Пять раз. Каждый раз — молитвой. И каждая такая остановка — это не просто «не сделал плохого». Это духовный труд. Это усилие, которое совершается в невидимом пространстве, которое никто не видит снаружи — но которое видит Бог. И которое оставляет след — не в памяти людей, а в небесной книге. ________________________________________ Есть ещё одна вещь, на которую стоит обратить внимание в этой истории. Брат, вернувшись, пришёл к старцу. Не затаился, не решил сам с собой, что раз уж помыслы приходили — значит, что-то страшное случилось и лучше не говорить. Он пришёл и исповедал — даже то, что считал своим поражением. Это само по себе признак здоровья души. Человек, который прячет то, что считает грехом или слабостью, лишает себя помощи. Он несёт груз в одиночку — и груз растёт. Брат же поступил иначе: пришёл, открылся, положил к ногам старца и то, что казалось ему поражением. И именно это открыло возможность для старца сказать ему правду. Вот почему отцы так настаивали на исповедании помыслов духовному руководителю. Не только потому что это смиряет. Но и потому что иногда мы не видим себя правильно. Мы видим борьбу — и думаем, что проиграли. А прозорливый видит нас иначе. ________________________________________ Эта история — для тех, кто устал от борьбы. Для тех, кто снова и снова сражается с одним и тем же — и снова и снова думает, что это означает слабость, недостоинство, отсутствие прогресса. Для тех, кто смотрит на свою духовную жизнь и видит только нескончаемую брань — и не видит в ней никакой ценности, потому что она не прекращается. Старец смотрел иначе. Господь смотрит иначе. Каждый раз, когда ты не поддался — это победа. Даже если она досталась с трудом. Даже если враг вернулся через час. Даже если ты сам не чувствуешь себя победителем. Брат шёл в город — и бесы нападали пять раз. Он отражал молитвой — пять раз. Вернулся измотанным, упал к ногам старца с признанием поражения. А на голове его было пять венцов. Вот что видит Господь, когда смотрит на нашу борьбу. ________________________________________ Источник: Отечник святителя Игнатия (Брянчанинова). Повести из жития старцев, которых имена не дошли до нас. Повесть №7. https://azbyka.ru/otechnik/Ignatij_Brjanchaninov/otechnik/84

1 просмотров • 1 неделю назад

Слова назидания

внутренняя сила испытания молитва сильная личность

16:07

Монах и император

Как узнать, что ты начинаешь гордиться? Это очень трудный вопрос — потому что гордость редко приходит громко и явно. Она не объявляет о себе, не стучится в дверь. Она входит тихо, почти незаметно — в виде приятного тепла от чужой похвалы, в виде едва уловимого удовольствия оттого, что тебя заметили, оценили, что ты оказался достоин внимания важного человека. И пока человек чувствует это тепло и наслаждается им, он ещё не знает, что уже сделал первый шаг в ту сторону, откуда возвращаться трудно. Сегодня я расскажу вам историю о монахе, который это знал. Знал — и потому сделал то, что с точки зрения обыкновенного человека кажется совершенно необъяснимым. То, что всякий здравомыслящий посчитал бы странностью или даже дерзостью. Но именно в этой кажущейся странности и заключалась глубочайшая мудрость — мудрость человека, который умел видеть то, чего не видят другие. История эта сохранена для нас в «Отечнике» — удивительном сборнике, составленном святителем Игнатием Брянчаниновым, великим духовным писателем девятнадцатого века. Сборник этот — как сад, в котором растут цветы, собранные со всего христианского Востока: изречения, повести, свидетельства о жизни подвижников первых христианских веков. Некоторые истории сохранили имена своих героев; другие дошли до нас безымянными — и безымянность эта не умаляет их, а скорее прибавляет нечто особенное. Ведь суть не в том, как звали человека, а в том, что он сделал и почему. ________________________________________ Близ Константинополя, в маленькой келье у городских ворот, жил монах. Не в монастыре, не в общежитии, не под руководством опытного наставника — один, в тесной каморке, вне городских стен, там, куда доходил гул города, но уже не достигала его суета. Он был затворником в самом буквальном смысле слова: никогда не выходил из кельи, никуда не отлучался, не посещал знакомых и не принимал гостей сверх необходимого. Его жизнь была устроена так, чтобы между ним и миром оставалось как можно меньше соприкосновений. Чем он жил? Тем, что в те времена называли подвигом: молитвой, молчанием, скудной пищей, размышлением о Боге. День за днём, год за годом. Для стороннего наблюдателя — ничего не происходило. Для самого монаха — происходило то главное, ради которого он и ушёл из мира. Слух о нём дошёл до императора. Феодосий — один из величайших правителей своего времени, человек, при котором христианство стало государственной религией Римской империи, человек, которому подчинялись войска, сенаторы, целые народы — этот человек услышал, что у ворот его столицы живёт монах, который никуда не выходит из кельи, и почувствовал желание его посетить. Это желание само по себе примечательно. Феодосий был человеком власти — а люди власти обычно хотят видеть тех, кто приходит к ним, а не тех, к кому приходить нужно самим. Но что-то в этом слухе тронуло его. Может быть, именно то, что монах ни к кому не стремился — и это само по себе казалось чем-то необъяснимым и притягательным в мире, где все стремились ко двору, ко власти, к влиятельным людям, к высоким должностям. Он велел придворным остановиться поодаль. Снял с головы венец — чтобы его не узнали — и подошёл к келье один. ________________________________________ Постучал. Монах открыл дверь. Перед ним стоял немолодой человек в простой одежде — лицо значительное, взгляд прямой, но без знаков власти, без свиты, без всего того, что обычно сопровождает великих мира сего. Монах не узнал его. Он впустил его как обычного гостя — и они сели. Начался разговор, который в тех краях и в те времена начинался всегда одинаково: о жизни, о вере, о святых Отцах. Феодосий спросил: «Как живут святые Отцы в Египте?» Монах отвечал просто: «Все молят Бога о спасении вашем» — и в этом ответе была та привычная, искренняя молитвенность, которая свойственна людям, для которых молитва за ближнего — не формула, а живое делание. Между тем Феодосий осматривал келью. Что он увидел? Он увидел почти ничего. Стены — голые. Пол — земляной. Никаких украшений, никаких удобств, никакого имущества, достойного этого слова. Только одна корзинка, подвешенная к потолку на верёвке, — и в ней несколько сухих хлебов. Всё. Это было всё. Феодосий — человек, привыкший к роскоши дворцов, к столам, уставленным яствами, к золоту и мрамору, к шелкам и благовониям — смотрел на эту корзинку с сухарями и молчал. Потом сказал: — Авва! Предложи мне на благословение пищу. Монах встал. Быстро, без промедления, вложил в сосуд соли и сухарей, влил воды. Это был весь его стол. Они ели вместе — без разговоров, без объяснений, просто ели то, что было. Потом монах подал чашу с водой. Феодосий выпил. И тогда сказал то, что сказал: — Знаешь ли, кто я? Монах ответил — просто, без лукавства: — Не знаю, кто ты, господин. — Я Феодосий, император. Пришёл к тебе попросить молитв твоих. Монах, услышав это, тотчас пал ему в ноги. Как сделал бы всякий верующий человек той эпохи — с глубоким уважением к помазаннику Божьему, к человеку, несущему бремя власти над миллионами людей. Но Феодосий остановил его — и сам сказал то, ради чего, быть может, и снял венец, и пришёл без свиты, и попросил сухарей: — Блаженны вы, монахи, свободные от мирских забот. Вы наслаждаетесь спокойною и безмолвною жизнию. Попечение ваше только о спасении душ ваших, о достижении жизни вечной, о получении наград небесных. Будь уверен в справедливости слов моих: я рожден от царя и сам царствую — но никогда не вкушал пищи с такою приятностью, как теперь. Сказал — и ушёл. Поклонился монаху с особенным уважением, и вышел. ________________________________________ Монах остался один. За стенами кельи в темнеющем небе уходил звук шагов императорской свиты — далеко, тише, тише, пока не растворился в вечернем городском гуле. И монах остался наедине с тем, что произошло. Казалось бы — что произошло? Пришёл великий человек, сел, поел сухарей, похвалил, ушёл. Разве это событие? Разве в этом что-то опасное? Скорее наоборот — разве не утешительно знать, что сам император оценил твою жизнь, твой подвиг, что великий государь, привыкший к роскоши, счёл трапезу с тобой самой приятной из всех? Именно это и начал чувствовать монах. Тихое, почти незаметное тепло. Удовольствие от произошедшего. Приятность воспоминания о том, как он сидел с императором как равный — нет, скорее как превосходящий, потому что сам царь пришёл к нему, а не он к царю. Он остался наедине с этим чувством — и начал думать. Думал долго. Ворочался ли, сидел ли неподвижно — мы не знаем. Знаем только, к какому выводу он пришёл. Он думал так: отныне это место станет другим. Слух о визите Феодосия разойдётся — слухи всегда расходятся. И придут другие: придворные, сенаторы, военачальники. Придут из уважения к монаху, которого удостоил посещения сам царь. Придут за молитвой, за советом, за благословением. И каждый раз монах будет принимать их — и каждый раз будет чувствовать это тихое тепло. Тепло чужого внимания, чужой высокой оценки, чужого поклонения. И незаметно, не сразу, не вдруг — это тепло начнёт делать своё дело. Сердце начнёт искать его, привыкать к нему, ждать его. Начнёт находить в нём удовольствие. Сначала совсем маленькое — едва заметное. Потом — чуть больше. Потом — монах и не заметит, как ему уже будет нужно это внимание знатных людей так же, как прежде была нужна молитва. И смирение уйдёт. Уйдёт не потому, что случится что-то громкое. Уйдёт тихо — так, как уходит вода сквозь незаметную трещину в глиняном сосуде. Этого монах боялся больше всего. ________________________________________ Той же ночью он покинул келью. Не утром — когда можно было бы собраться, попрощаться, объяснить. Именно ночью, пока город спал, пока никто не видел. Взял то немногое, что имел, — и ушёл. В Египет, в пустыню, к святым Отцам, туда, где никто не знал ни его имени, ни того, что к нему приходил сам Феодосий. Он убежал не от императора. Он убежал от своей радости от его похвалы. ________________________________________ Есть что-то, на первый взгляд, почти комическое в этой истории. Вдумайтесь: к человеку пришёл сам царь, угостился сухарями, сказал добрые слова — и человек в ту же ночь убежал. Не потому что царь угрожал ему. Не потому что визит был неприятен. А именно потому, что визит был слишком приятен. Но именно здесь, в этой кажущейся нелепости, скрыта одна из самых тонких и важных духовных истин. Святые отцы называли это состояние — тщеславием. Тщеславие — это не то, что человек открыто хвастается и хвалится. Это нечто более тихое и более опасное. Это потребность сердца в том, чтобы его заметили, оценили, похвалили. Потребность — казаться значительным в чужих глазах. И коварство этой страсти состоит в том, что она умеет надевать на себя одежды самых прекрасных добродетелей. Она является в виде законной скромности — «ведь я не ищу похвалы, она сама пришла ко мне». Она является в виде смирения — «я принимаю всех с одинаковой любовью, пусть хоть царь, хоть нищий». Она является в виде добродетели — «ведь хорошо, что великие мира сего приходят к монахам, это назидает их». Всё это правда. И всё это может быть ложью — в зависимости от того, что происходит внутри. Монах почувствовал, что внутри уже что-то произошло. Почувствовал — и не стал убеждать себя в том, что всё в порядке. Не стал оправдываться перед собственной совестью, не стал говорить себе: «Это ведь не моя вина, что царь пришёл ко мне, и в этом нет ничего опасного». Вместо этого он сделал единственное, что было возможно: убрал причину. Убрал — уйдя сам. ________________________________________ Это требует особого мужества — мужества, которое не имеет ничего общего с геройством в обычном смысле слова. Это мужество самопознания. Мужество человека, который смотрит в себя без прикрас и говорит: «Вот это место в моей душе — слабое. Вот здесь я могу упасть. И поэтому я не буду стоять на краю — я отойду». Ведь гораздо легче было бы остаться. Убедить себя, что ничего особенного не произошло. Что это просто жизнь, что нельзя же убегать от каждого гостя, что Господь и в самой обители знатных людей хранит тех, кто крепок духом. И — продолжать принимать тех, кто придёт. И привыкать к этому. И незаметно меняться. Монах выбрал другое. Он знал о себе правду — и поступил в соответствии с этой правдой. Без громких слов, без объяснений, без того, чтобы кто-то узнал и похвалил его за такую решимость. Ночью, в тишине, он встал — и ушёл туда, где мог продолжать своё делание без опасности. ________________________________________ Наверное, стоит сказать ещё об одном — о том, что это история не только о монахе. Это история о каждом человеке, который хоть однажды замечал в себе вот это: как приятно, когда тебя хвалят. Как особенно приятно, когда хвалит кто-то значительный. Как начинаешь подспудно ждать этой похвалы, строить своё поведение так, чтобы она пришла. Как незаметно начинаешь делать доброе дело — но немного иначе, чем делал бы его, если бы никто не смотрел. Мы все знаем это чувство. И мы все знаем, как легко обмануть себя, убедив, что в нём нет ничего плохого. Монах не обманывал себя. В этом — его величие. Не в том, что он жил в скудной келье на сухарях. Не в том, что к нему пришёл сам Феодосий. А в том, что, почувствовав опасность внутри себя, он не стал её отрицать. И в ту же ночь ушёл. Это нам передал святитель Игнатий Брянчанинов, записавший эту повесть в своём «Отечнике» с простым комментарием: «Обратим должное внимание, возлюбленнейшие братия, на ту ревность, с которою служитель Божий озаботился о сохранении в себе добродетели — смирения». Ревность о смирении. Не просто смирение — а ревность о нём. Готовность защищать его, как защищают самое дорогое. Готовность уйти ночью, бросить место и привычный уклад — лишь бы это сокровище осталось цело. Вот чему учит нас безымянный монах из кельи у константинопольских ворот. Тот, что однажды поел с царём сухарей и воды — и убежал, потому что трапеза оказалась слишком приятной. ________________________________________ Источник: Отечник святителя Игнатия (Брянчанинова). Повести из жития старцев, которых имена не дошли до нас. Повесть №1. https://azbyka.ru/otechnik/Ignatij_Brjanchaninov/otechnik/84

1 просмотров • 2 недели назад

Смиреномудрие

внутренняя сила испытания сильная личность смирение

10:38

Меньший из патриархов

Что сильнее — власть или смирение? Что труднее — приказать или поклониться? Что остаётся в памяти людей дольше — величие сана или величие души? История, которую мы расскажем сегодня, произошла в Антиохии — в великом городе, где христиане впервые были названы христианами. Её сохранил для нас блаженный Иоанн Мосх в своей книге «Луг Духовный». И хотя прошло уже полторы тысячи лет, она не потеряла ни капли своей силы. ________________________________________ В те времена, когда Восточная Церковь переживала великие потрясения, когда ереси раздирали её изнутри, а споры о природе Христа разделяли целые народы, — в такое время особенно важно было, каким человеком являлся тот, кто нёс бремя церковного управления. Ибо не только правильное учение, но и сама личность архипастыря либо собирала паству, либо разгоняла её. Александр был патриархом Антиохийским. Сан его был велик — Антиохийский престол почитался одним из первейших в христианском мире, уступая разве что Константинополю и Риму. Люди, достигавшие такого положения, нередко облекались в броню недоступности, окружали себя стеной почёта и этикета, за которой живая душа постепенно каменела. Власть — страшный учитель. Она умеет убеждать человека в его исключительности так тонко, так постепенно, что он и сам не замечает, когда перестаёт быть слугой Божиим и начинает быть господином человеческим. Но Александр был иным. ________________________________________ Блаженный Иоанн Мосх называет его «дивным» — и это слово, такое простое на поверхности, скрывает в себе целый мир значений. Дивный — значит вызывающий изумление. Значит — непохожий. Чем же был дивен патриарх Александр? Об этом нам рассказывают два случая — два маленьких происшествия, которые, казалось бы, не заслуживают особого внимания. Но именно в малом открывается великое. Именно когда никто особо не смотрит, именно когда нет ни торжественного богослужения, ни собора епископов, ни толпы верующих — именно тогда и проявляется подлинный характер человека. ________________________________________ Первый случай произошёл в клире. Один из диаконов Александра — человек, находившийся в его подчинении, обязанный ему почтением и послушанием, — однажды вышел из себя. Может быть, причиной была обида. Может быть, зависть. Может быть, просто раздражение, накопившееся за долгие дни. Но что бы ни стояло за этим — диакон позволил себе нечто, что по любым меркам было недопустимым: он стал прилюдно, перед всем клиром, укорять своего патриарха. Представьте эту сцену. Клирики стоят или сидят — свидетели происходящего, невольные участники унижения. Диакон говорит резко, обвинительно, может быть, повышает голос. Напряжение в комнате нарастает. Все ждут — что сделает Александр? Призовёт ли к порядку? Накажет ли дерзкого? Прибегнет ли к власти, которая у него есть и которую он вправе употребить? И вот — патриарх делает нечто, от чего в комнате, должно быть, повисла тишина. Александр поклонился ему. Поклонился — и попросил прощения: «Прости же меня, брат мой!» Не диакон попросил прощения у патриарха. Патриарх попросил прощения у диакона. ________________________________________ Что происходит с человеком, когда он видит такое? Когда тот, кто имеет право гордиться, не гордится? Когда тот, кто имеет право осудить, не осуждает? Когда тот, кто имеет право потребовать, — просит? Смирение такого рода действует на людей странным образом. Оно обезоруживает. Оно сбивает с ног не хуже, чем гнев, — только в другую сторону. Гнев бьёт в грудь и отталкивает. Смирение — падает к ногам и поднимает. Что чувствовал тот диакон после этого поклона — мы не знаем. Иоанн Мосх этого не рассказывает. Но мы можем догадаться. Потому что есть вещи, которые одинаковы для всех людей во все времена. Есть моменты, когда человек вдруг видит себя в зеркале — и не узнаёт. Когда понимает: вот я кричу, а он кланяется. Вот я обвиняю, а он просит прощения. Что же происходит? Кто здесь велик — и кто мал? ________________________________________ Второй случай был иного рода — но той же природы. В окружении патриарха был некий человек, которому Александр оказывал доверие. Что произошло между ними — история умалчивает. Но в какой-то момент этот человек поступил так, как поступают иногда те, кому доверяют: он бежал. Покинул патриарха. И в своих скитаниях попал в самые опасные места — в руки египетских и фивских разбойников, людей жестоких и кровожадных, которые угнали его в самые дальние пределы своих владений. Узнав об этом, Александр сделал то, чего никто, пожалуй, не ожидал: он выкупил беглеца. Выкупил за восемьдесят номисм — немалые деньги по тем временам. Вернул его из плена. И когда тот, кто когда-то покинул его, вернулся теперь спасённым его же заботой, — патриарх принял его. Принял с такой теплотой, с такой лаской и человеколюбием, что это вызвало изумление у всех, кто знал эту историю. Изумление столь сильное, что один из антиохийских горожан не смог удержаться и произнёс вслух то, о чём, наверное, думали многие: — Нет ничего выгоднее, как согрешить против Александра! ________________________________________ Это странная фраза. На первый взгляд — почти кощунственная. Как можно говорить о «выгоде» греха? Как можно ставить в один ряд проступок и милосердие — словно речь идёт о торговой сделке? Но посмотрим глубже. За этой иронической репликой стоит настоящее потрясение. Человек, произнёсший её, не издевается над патриархом. Он восхищается им — и не знает, как выразить это восхищение иначе. Потому что то, что сделал Александр, не укладывается в обычную логику человеческих отношений. В обычной логике за предательством следует расплата. В обычной логике тот, кто бежал, не достоин ни выкупа, ни доброго приёма. Но Александр жил по другой логике. По логике той Любви, о которой говорил апостол Павел: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится... всё переносит, всему верит, всего надеется, всё переносит». Он просто жил так, как проповедовал. А это — редчайшая вещь в любые времена. ________________________________________ Что можно сказать об этих двух историях — историях, которые, по меркам мировой истории, совсем незначительны? Ни тебе великих сражений, ни богословских споров, ни чудес и знамений. Просто: один человек поклонился другому. Просто: один человек выкупил из плена того, кто его предал. Но именно в этой «простоте» и заключается всё. Потому что сделать великое — это ещё может быть напоказ. Из тщеславия. Из желания остаться в истории. Великие дела видны всем, и человек, совершая их, может тайно греться в лучах собственной славы, не подозревая об этом сам. Но поклониться тому, кто тебя оскорбил, — тихо, в обычный день, без всяких свидетелей истории, без возможности войти в летописи как герой смирения, — это другое. Это живёт только тогда, когда за ним стоит настоящее. Не выставленное на показ, а вросшее в саму природу человека. ________________________________________ Блаженный Иоанн Мосх называл таких людей «цветами духовного луга». Он путешествовал по монастырям и городам Востока — по Палестине, Сирии, Египту — и собирал эти истории, как пчела собирает нектар: по капле, от одного цветка к другому. Он знал, что великие подвиги аскезы — посты, бдения, молчание в пустыне — важны и прекрасны. Но он знал и другое: что порой больше о человеке говорит то, как он ведёт себя в обычный день, когда его кто-то обидел. Александр, патриарх Антиохийский, — цветок этого луга. Не потому что совершил что-то невозможное. А потому что в самых обычных, самых унизительных обстоятельствах он остался верен тому, во что верил. И горожанин, произнёсший свою странную фразу о «выгоде греха», сам того не зная, стал свидетелем и выразителем чего-то очень важного: что подлинное смирение — это не слабость. Это такая сила, перед которой трудно устоять. ________________________________________ Так передавалась эта мудрость — из уст в уста, из книги в книгу, из века в век. Блаженный Иоанн Мосх записал её в начале седьмого столетия. Мы рассказываем её сегодня. И, может быть, каждый из нас вспомнит её в какой-нибудь обычный день — когда кто-то скажет нам что-то резкое, и внутри поднимется привычная волна обиды и желания ответить. В такой момент хорошо вспомнить про антиохийского патриарха, который поклонился своему диакону и произнёс: «Прости же меня, брат мой». Потому что именно так и живёт любовь — не в торжественных декларациях, а в маленьких, незаметных, каждодневных победах над собственной гордостью.

1 просмотров • 3 недели назад

Смиреномудрие

внутренняя сила кротость сильная личность смирение

20:26

Назад в крепость

Что сделает человек, когда его почти убьют? Убежит? Спрячется? Будет избегать того места, где чуть не погиб? Авва Антоний сделал иначе. Когда друзья нашли его на холодном полу старой крепости — избитого, еле живого, с переломанными рёбрами — они подумали, что он умирает. Вынесли на руках. Выходили. А когда он пришёл в себя, услышали от него одно слово: "Назад." ________________________________________ Антонию было тридцать пять лет, когда это случилось. Пятнадцать из них он уже провёл в пустыне. Начал в двадцать — тогда, когда услышал в церкви слова Христа: "Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твоё и раздай нищим." Он так и сделал. Раздал всё. Ушёл. Сначала жил на окраине селения — в старой гробнице, где люди хоронили мертвецов. Там научился молитве. Там впервые встретился с бесами — они приходили ночами, пугали, искушали. Но он устоял. Потом решил: нужно идти дальше. Глубже в пустыню. Туда, где нет людей совсем. Где не будет ничего — только он и Бог. Он не знал тогда, что впереди у него ещё семьдесят лет жизни. Что он проживёт до ста пяти. Что пройдёт через места, каждое из которых станет святым. Что после этой крепости будет пещера в горах, где он проведёт двадцать лет в полном затворе. Что потом переселится к Красному морю, где к нему придут тысячи учеников со всего мира. Он этого не знал. Знал только одно: нужно идти туда, куда ведёт Бог. И Бог привёл его к крепости. ________________________________________ Заброшенная крепость. Когда-то здесь стоял римский гарнизон — охранял дорогу, которая вела из долины Нила в глубь пустыни. Солдаты жили здесь, несли вахту, отбивали набеги кочевников. Но гарнизон давно ушёл. Империя перенесла границу дальше. Крепость опустела. Теперь остались только развалины — обвалившиеся стены, башня без крыши, зияющие проёмы вместо окон. Полы покрыты песком. В углах — мусор, принесённый ветром. Место было пустынным, мрачным, забытым. Но Антонию оно показалось идеальным. Это не была пещера — до тех гор, где позже он найдёт свою знаменитую пещеру, было ещё далеко. Это был промежуточный этап. Место испытания. Место, где он должен был научиться чему-то важному. Чему именно — он узнает позже. Антоний взял немного хлеба, кувшин с водой — и закрылся внутри. Попросил друга приносить еду раз в полгода. Больше ему ничего не было нужно. ________________________________________ Первые дни прошли тихо. Он молился. Работал руками — плёл корзины из тростника, который нашёл неподалёку у высохшего русла. Не для продажи — друг и так приносил всё необходимое. Просто чтобы руки были заняты, а ум не блуждал. Так учил его Ангел ещё в гробнице, когда Антоний впал в уныние и не знал, как бороться с помыслами. Ангел показал ему: плети корзину — потом молись. Молись — потом снова плети. Чередуй труд и молитву. И в этом ритме обретёшь покой. Антоний следовал этому правилу. Встал — помолился. Сел — сплёл несколько рядов. Встал — снова помолился. Сел — снова работал. Руки были заняты простым делом, а ум был свободен для Бога. Он чувствовал, как душа его успокаивается. Как шум мира постепенно затихает в голове. Как тишина пустыни входит внутрь и заполняет всё пространство сердца. Но эта тишина длилась недолго. ________________________________________ Они пришли ночью. Антоний не видел их сразу — только слышал. Шорохи. Скрежет. Голоса — хриплые, злобные, наполненные ненавистью. Они окружили его со всех сторон. Сначала он подумал, что это разбойники. Или дикие звери, забредшие в развалины. Но потом понял: это не люди. И не звери. Это были бесы. Они не показывались в своём истинном виде — только тени. Мерцающие образы. То змей, то чудовищ, то львов с разинутыми пастями. Они наступали, отступали, кружили вокруг, издавая звуки, от которых кровь стыла в жилах. Антоний молился. Губы его шептали слова псалмов. Руки сжимали крест, который он вырезал из дерева. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно за милю. — Господи, помилуй. Господи, спаси. Господи, не оставь меня... Но они не уходили. Наоборот — с каждой ночью становилось хуже. Шорохи превращались в вопли. Тени сгущались. Воздух в крепости становился тяжёлым, удушливым, словно кто-то высасывал из него весь кислород. Антоний не ел. Не пил. Только молился. Корзины лежали недоплетёнными в углу. Руки больше не слушались — они дрожали. Всё тело было в напряжении, как струна, готовая лопнуть. А потом они начали бить. ________________________________________ Он не мог сказать точно, когда это случилось — в какую именно ночь, в который час. Помнил только, что молился. Стоял посреди крепости, руки воздеты к небу, глаза закрыты. И вдруг — удар. Такой силы, что он рухнул на пол. Потом ещё один. И ещё. Били со всех сторон — по спине, по рёбрам, по лицу. Били так, что он не успевал даже вскрикнуть. Били методично, беспощадно, словно хотели не просто причинить боль, а уничтожить, стереть в порошок. Антоний пытался подняться — его сбивали с ног. Пытался защититься — руки не слушались. Пытался молиться — сбивалось дыхание. Боль была такой, что сознание начало меркнуть. Он чувствовал, как рёбра ломаются под ударами. Как тёплая кровь течёт по лицу. Как силы покидают тело. И тогда, в последний момент перед тем, как провалиться в темноту, он прошептал: — Ничто... не разлучит меня... от любви... Христовой... И потерял сознание. ________________________________________ Друг нашёл его на следующее утро. Он пришёл раньше срока — что-то подсказало ему, что нужно проверить, как там Антоний. Ещё ночью он проснулся от странного чувства тревоги. Не мог заснуть. Перед рассветом не выдержал — запряг осла, взял воды и хлеба, поехал к крепости. Вошёл внутрь — и замер на пороге. Антоний лежал на полу, распростёртый, неподвижный. Лицо избитое до неузнаваемости — опухшее, в синяках, в запёкшейся крови. Одежда разорвана. Дыхание — едва заметное, свистящее. Друг бросился к нему. Осторожно поднял на руки — Антоний застонал от боли, но глаза не открыл. Вынес из крепости. Положил на повозку, подстелив плащ. Повёз в селение. Всю дорогу молился вслух, чтобы старец не умер. ________________________________________ Там его выхаживали несколько недель. Местный лекарь качал головой: "Не знаю, выживет ли. Три ребра сломаны, может быть, четыре. Внутренние повреждения — не могу сказать насколько тяжёлые. В его возрасте... это может быть смертельно." Но Антоний выжил. Медленно, мучительно — но пришёл в себя. Открыл глаза на третий день. Попросил воды. Через неделю смог сидеть, опираясь на подушки. Через две — встать, держась за стену. Друг ухаживал за ним. Менял повязки. Приносил еду — размоченный в воде хлеб, который старец мог проглотить. Молился рядом. И вот однажды утром, когда прошло три недели, Антоний посмотрел на друга и сказал: — Отвези меня назад. ________________________________________ Друг не поверил своим ушам. — Назад? Куда назад? — В крепость. Он замер. Потом покачал головой: — Ты... ты не можешь быть серьёзен, авва! Ты чуть не умер там! Они почти убили тебя! — Знаю. — Тогда зачем?! Зачем возвращаться в это место?! Антоний посмотрел на него — и в этом взгляде было что-то, от чего друг замолчал. Не страх. Не отчаяние. Не даже упрямство. Спокойствие. Глубокое, непоколебимое спокойствие человека, который принял решение и знает, что оно правильное. — Потому что я не закончил, — сказал Антоний тихо. — Я пришёл туда, чтобы встретить Бога. И я встречу Его. Что бы ни случилось. Где бы это ни было. — Но тебя избили! До полусмерти! — И что с того? — Антоний слабо улыбнулся. — Разве Христос не был избит? Разве апостолов не били? Разве мученики не страдали? Друг попытался возразить. Но Антоний поднял руку — медленно, с трудом. — Послушай меня. Если я убегу оттуда, я буду бежать всю жизнь. От каждого страха. От каждого искушения. От каждой боли. Но Господь не звал меня бежать. Он звал меня стоять. Стоять до конца. Он сделал паузу. Потом добавил: — Отвези меня. Пожалуйста. И друг не смог отказать. ________________________________________ Когда они подъехали к крепости, было раннее утро. Солнце только поднималось над горизонтом, окрашивая песок в золотистый цвет. Развалины крепости стояли на фоне неба — чёрным силуэтом, угрожающим и притягивающим одновременно. Антоний попросил остановиться у входа. Вышел из повозки медленно, опираясь на посох, который вырезал ему друг. Каждое движение давалось с трудом — рёбра ещё не срослись, тело ныло от боли при каждом вдохе. Но он шёл. Дошёл до входа в крепость. Остановился на пороге. Посмотрел внутрь — на то самое место, где его избили. Где он лежал в крови. Где чуть не умер. Сердце его стучало. Руки дрожали — но не от страха. От напряжения. От готовности. И он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Вошёл внутрь. Друг стоял снаружи, не решаясь следовать за ним. Он видел, как Антоний дошёл до середины крепости — туда, где раньше молился. Как опустился — медленно, осторожно, морщась от боли — на колени. Как поднял руки к небу. И услышал, как старец сказал — громко, ясно, так, чтобы слышали все, кто был в этом месте, видимые и невидимые: — Вот я. Снова здесь. Делайте, что хотите. Тишина. Антоний продолжал: — Можете бить меня. Можете мучить. Можете убить, если Бог допустит. Его голос не дрожал. В нём не было ни страха, ни вызова. Только твёрдость. Спокойная, как скала. — Но знайте одно: я не уйду. Ничто — слышите? — НИЧТО не разлучит меня от любви Божией, которая во Христе Иисусе, Господе моём. И тогда случилось чудо. ________________________________________ Крепость вдруг наполнилась светом. Не солнечным — солнце светило снаружи, но внутрь попадали только тонкие лучи через щели в стенах. Этот свет был другим. Мягким, тёплым, идущим как будто изнутри самих камней. Он разливался по углам, изгонял тени, делал воздух прозрачным и лёгким. Антоний поднял глаза — и увидел. Потолок башни словно раскрылся. Вернее, он был на месте, но стал прозрачным, невидимым — и сквозь него лилось сияние. Ещё более яркое, ещё более тёплое. Свет, от которого не больно глазам, но который проникает внутрь, в самое сердце. И тогда Антоний услышал Голос. Не громкий. Не грозный. Спокойный. Близкий. Как голос друга, который стоит рядом и говорит тебе на ухо: — Антоний. Старец замер. Слёзы потекли по его лицу — сами собой, без всякого усилия. — Я был здесь, — сказал Голос. — Всегда. Когда они били тебя, Я был рядом. Когда ты падал, Я держал тебя. Когда ты терял сознание, Я не отпускал твою руку. — Почему же... — прошептал Антоний, и голос его дрогнул, — почему Ты не остановил их тогда? Почему допустил, чтобы они... — Потому что ты должен был пройти через это, — ответил Голос. — Чтобы узнать, Антоний. Чтобы узнать, что твоя любовь ко Мне — настоящая. Что она сильнее боли. Сильнее страха. Сильнее смерти. Антоний закрыл лицо руками и заплакал — беззвучно, всем телом. — Теперь ты это знаешь, — продолжал Голос, и в нём звучала такая нежность, что сердце старца готово было разорваться. — Теперь они это знают. Теперь весь мир узнает: ничто не может разлучить тебя от Моей любви. Потому что ты выбрал её. Не раз, не дважды — но каждым шагом, каждым вдохом, каждой каплей крови. — Что теперь, Господи? — спросил Антоний сквозь слёзы. — Что Ты хочешь от меня? — Теперь — живи, — ответил Голос. — Молись. Иди дальше. Будет ещё пещера в горах — там ты проведёшь много лет в тишине, и Я научу тебя глубинам молитвы. Будут ученики — тысячи придут к тебе, и ты покажешь им путь. Будет долгая жизнь — семьдесят лет ещё впереди. Но всё начинается здесь. С этого возвращения. С этой победы. — Какой победы? — прошептал Антоний. — Меня избили... — Но ты вернулся, — сказал Голос. — Вот в чём победа. Не в том, что ты не пострадал. А в том, что ты не сдался. Я с тобой, Антоний. Всегда. Иди — и не бойся ничего. И свет начал меркнуть. Не угасать — просто становиться мягче, спокойнее, словно уходить внутрь, в самое сердце старца. Потолок снова стал обычным. Стены — просто стенами. Но что-то изменилось. Воздух стал другим. Лёгким. Чистым. Свободным. Бесы ушли. ________________________________________ Антоний сидел на коленях ещё долго. Молился. Благодарил. Плакал — но уже от радости, а не от боли. Потом медленно встал. Посмотрел по сторонам. Увидел свои недоплетённые корзины в углу — точно такие же, какими оставил их три недели назад. Подошёл. Взял одну. Сел на пол, скрестив ноги. И начал плести. Руки помнили движения. Пальцы перебирали тростник — вверх, вниз, вокруг. Ритм успокаивал. Ум, который только что парил в небесах, медленно возвращался на землю. Плети корзину — потом молись. Молись — потом плети. Так учил Ангел. Так он и будет делать. Друг заглянул внутрь — осторожно, боясь потревожить. Увидел Антония, спокойно работающего. Лицо старца было умиротворённым. На губах — лёгкая улыбка. — Авва... — позвал он тихо. — Всё в порядке? Антоний поднял глаза. И улыбнулся — широко, светло. — Да, — сказал он. — Теперь всё в порядке. ________________________________________ С того дня Антоний прожил в крепости ещё несколько месяцев. Бесы больше не нападали на него. Точнее, они приходили — искушали, шептали, пытались отвлечь от молитвы. Но никогда больше не осмеливались поднять на него руку. Потому что знали: этот человек прошёл испытание. Он вернулся туда, где его избили. Он не убежал. Не сдался. Не отступил. И в этом была его победа. А потом, когда раны зажили и силы вернулись, Антоний пошёл дальше. В горы. К той самой пещере, где проведёт двадцать лет в полном затворе. Где научится такой молитве, что ученики будут потом говорить: "Когда авва Антоний молился, лицо его сияло, как солнце." Туда, где после него поселится авва Сисой Великий — и будет плакать над гробом Александра Македонского о тщете земной славы. Но всё это будет потом. А пока он просто шёл по пустыне — медленно, опираясь на посох, с мешком за плечами, в котором лежали недоплетённые корзины. Шёл и улыбался. Потому что знал: ничто — НИЧТО — не может разлучить его от любви Божией. Даже смерть.

1 просмотров • 1 месяц назад

Жизнеописание святых

внутренняя сила испытания истории из жизни сильная личность

17:02

Слава Богу за всё

В начале пятого столетия от Рождества Христова, когда великая Римская империя, некогда казавшаяся столь же вечной и незыблемой, как само небо над нею, уже содрогалась от ударов судьбы и трещала по швам, — в эти грозные и смутные времена жил человек, чьё слово гремело подобно грому над Константинополем, а имя его было на устах у всех — от последнего нищего до самого императора. Звали его Иоанн, а за дивный дар проповеди народ прозвал его Златоустом. Был он архиепископом столицы — первым пастырем величайшего города на земле. Константинополь в те годы блистал великолепием: мраморные колонны дворцов подпирали небо, золотые купола храмов горели на солнце, а по широким улицам, вымощенным камнем, текла пёстрая река — сенаторы в пурпурных тогах, купцы со всех концов света, монахи в чёрных рясах, нищие и вельможи, свободные и рабы. И когда Иоанн восходил на амвон, вся эта река замирала. Тысячи людей стекались в храм. Торговцы закрывали свои лавки, ремесленники откладывали молоты и резцы, знатные дамы в шёлковых одеждах сидели рядом с простолюдинками в грубых платках — и все слушали, затаив дыхание, потому что слово этого человека проникало в самую глубину сердца, туда, где человек остаётся наедине с собой и с Богом. Но вот в чём состоит вечная загадка мира сего: те, кто говорят правду, редко бывают любимы властью. Златоуст обличал роскошь двора, призывал богатых делиться с бедными, не молчал, когда видел несправедливость, — и за это навлёк на себя гнев императрицы Евдоксии. Составился собор из завистников и недоброжелателей, и в четыреста четвёртом году от Рождества Христова архиепископа Константинопольского, первого проповедника христианского мира, низложили и отправили в ссылку. Ему было пятьдесят семь лет. Здоровье его, подорванное многолетними аскетическими подвигами юности, когда он жил отшельником в сирийских горах, давно уже оставляло желать лучшего. Желудок его был слаб, тело измождено. И вот этого больного, измученного человека, оторвав от паствы, от друзей, от всего, что составляло смысл его земного служения, погнали через всю Малую Азию в глухое захолустье — в городок Кукуз, затерянный в горах Малой Армении. Путь был долог и мучителен. Стража, приставленная к нему, не знала жалости. Святитель впоследствии писал об этом переходе слова, от которых и сегодня сжимается сердце: «Почти тридцать дней, а то и больше, я боролся с жесточайшими лихорадками, и в таком состоянии шёл этим длинным и трудным путём, будучи осаждаем и другими тяжкими болезнями. Трудность этого путешествия свела нас к самым вратам смерти». К самым вратам смерти. Казалось бы, что может сказать человек, доведённый до такого предела? Какие слова способен родить ум, затуманенный лихорадкой, в теле, едва несущем самоё себя по пыльным горным дорогам? Казалось бы — ропот, отчаяние, горечь. Ведь он не совершил никакого преступления. Его единственной виной была правда. И вот здесь открывается нечто поразительное. Нечто такое, перед чем замолкает всякий скепсис и всякое маловерие. Прибыв наконец в Кукуз — жалкий городишко, стиснутый горами, где зимой выли ветры, а летом палило немилосердное солнце, где не было ни достойных врачей, ни бань, ни привычных удобств, где дикие разбойники-исавряне то и дело грозили набегами, — прибыв в это место и едва оправившись от дороги, Златоуст берётся за перо. В далёком Константинополе страдает его верная духовная дочь — диаконисса Олимпиада, женщина знатного рода, одна из самых замечательных подвижниц своего времени. Она отдала всё своё огромное состояние Церкви и бедным — ни город, ни деревня, ни пустыни, ни остров, ни отдалённые страны не были лишены её щедрот. После изгнания святителя её оклеветали, таскали по судам, обвиняли вместе с другими его сторонниками в поджоге храма Святой Софии. Та, что кормила тысячи, сама осталась без помощи. Олимпиада впала в тяжелейшее уныние — и не просто уныние души, но уныние, перешедшее в болезнь тела, тот страшный недуг, когда само желание жить угасает, как свеча на ветру. И вот узник пишет узнице. Изгнанник утешает изгнанницу. Больной врачует больную. Человек, у которого отняли всё — кафедру, паству, дом, свободу, здоровье, — этот человек находит в себе силы не просто утешать другого, но учить его величайшей из истин, какую только может вместить человеческое сердце. Он пишет ей о Промысле Божием. О том, что есть сила, неизмеримо превосходящая все козни человеческие, все бури житейские, все болезни телесные, — сила Бога, Который ведёт каждого из нас путём, непостижимым для нашего ограниченного разума, но непременно ко благу. «Кормчие, — писал он, — когда дует сильный ветер, если распустят паруса свыше надлежащей меры, опрокидывают корабль, а если станут управлять им как следует, то плывут с полной безопасностью. Зная это, моя боголюбезнейшая госпожа, не отдай себя во власть уныния, но рассудком одерживай верх над бурей». В этих словах — не отвлечённая философия кабинетного мудреца. Это голос человека, чей корабль трещит и стонет под ударами волн прямо сейчас, в эту самую минуту, пока рука выводит строки на пергаменте. Человека, который сам стоит у штурвала посреди бури — и не просто держится, но ещё и указывает другим путь к гавани. Но главное учение Златоуста заключалось в одной простой, однако бесконечно глубокой мысли, которую он повторял снова и снова, в проповедях и письмах, в годы славы и в годы изгнания: Бог всё, что ни посылает нам, посылает для нашей пользы. Не для наказания как самоцели. Не по равнодушию. Не по забвению. А именно для пользы — для той единственной и высочайшей пользы, которая состоит в спасении человеческой души. «Мы должны быть убеждены только в одном, — писал святитель, — что Бог всё посылает для нашей пользы, а самого способа не исследовать, и не роптать, и не унывать, когда не знаем его. В том-то, главным образом, и состоит Промысл, что причины для нас непостижимы». И в другом месте, с той же несокрушимой уверенностью: «Никто столько не старается сделать нас совершенными, великими и во всём благопризнательными, как сотворивший нас Бог. Потому-то Он благодетельствует часто и против воли, и ещё чаще — без ведома нашего». Против воли и без ведома нашего. В этих словах — ключ ко всему учению Златоуста о страдании. Подобно тому как врач, исцеляя больного, причиняет ему боль — и больной кричит и сопротивляется, не понимая, зачем его режут, — но врач знает, что без этой боли не будет исцеления. Так и Господь, Врач душ наших, попускает нам скорби не потому, что Ему угодны наши страдания, а потому, что без них душа не исцелится от смертельной болезни греха. И подобно тому как добрый отец, не желая потакать капризам дитяти, отбирает у него нож или горящие уголья, хотя дитя плачет и протягивает руки, — так и Бог порою отнимает у нас то, что мы считаем благом, но что на самом деле несёт нам погибель. И порою даёт нам то, что мы считаем злом, но что на самом деле ведёт к жизни. В этом — весь Промысл. В этом — вся непостижимая и вместе с тем бесконечно милосердная мудрость Божия. Три года провёл Златоуст в Кукузе. Три года писем, молитв, болезней. Он сам описывал своё положение без прикрас: «Вот уже третий год живём мы в ссылке, будучи обречены в жертву голода, язвы, войн, непрерывных осад, невыразимой пустынности, исаврийских мечей и ежедневно грозящей смерти». И при всём этом он не прекращал писать. Двести сорок пять писем отправил он из ссылки — епископам, пресвитерам, диакониссам, друзьям, незнакомым людям, которых никогда не видел, но которые нуждались в его слове. И в каждом из этих писем — как нить, пронизывающая всю ткань, — звучала одна и та же мысль: Бог промышляет о нас. Всё, что с нами происходит, — к нашей пользе, даже если мы не понимаем как. «Насколько у нас усиливаются испытания, — писал он Олимпиаде, — настолько умножается у нас и утешение, и тем более отрадные надежды имеем мы на будущее». Вдумайтесь в эти слова: не вопреки испытаниям приходит утешение — а именно по мере их возрастания. Чем глубже рана, тем обильнее целительный елей, изливаемый рукой Божией. Но вот наступил четыреста седьмой год. Враги Златоуста не успокоились — из столицы пришёл приказ перевести его ещё дальше, в Пифиунт, нынешнюю Пицунду, на самый край обитаемого мира. Это был, по существу, смертный приговор, облечённый в форму административного решения. Те, кто его посылали, знали, что больной старец не переживёт этого пути. И он не пережил. Три месяца длился последний переход. В зной и в дождь, по дорогам, размытым осенними ливнями и выжженным летним солнцем, без врачей, без лекарств, без элементарных удобств. Стража не щадила его — подгоняла, не позволяла остановиться, не давала отдыха даже тогда, когда он едва мог переставлять ноги. Тело, давно уже истончённое болезнями, сдавало день за днём, час за часом. Кожа на лице пожелтела и натянулась на скулах, глаза запали, руки, некогда уверенно державшие перо, которым были написаны тысячи страниц, теперь дрожали от слабости. Но дух — тот самый дух, что тридцать лет звенел над Антиохией и Константинополем, как золотая труба, — оставался несломленным. Четырнадцатого сентября, в маленьком понтийском городке Команы, силы окончательно оставили святителя. Осеннее солнце стояло ещё высоко, но для него уже наступал иной свет — тот, что не знает заката. Его внесли в церковь, облачили в белые ризы, причастили Святых Христовых Таин. Он лежал, истощённый до последнего предела, в том состоянии, когда тело уже почти не принадлежит человеку, а душа стоит на самом пороге вечности, и дыхание мира сего становится тише, тише, пока не уступает место дыханию вечности. И в эту минуту — в минуту, когда всякий иной мог бы проклясть свою судьбу, когда даже самый стойкий мог бы усомниться в благости Того, Кто допустил всё это, — святитель Иоанн Златоуст произнёс слова, которые пережили столетия и тысячелетия, слова, что звучат и будут звучать до скончания века: **«Слава Богу за всё!»** За всё. За двенадцать лет блистательной проповеди в Антиохии — и за три года одиночества в Кукузе. За тысячи лиц, обращённых к нему в переполненном храме, — и за равнодушные лица стражников на пыльной дороге. За славу — и за бесчестие. За здоровье — и за болезнь. За жизнь — и за смерть. Он и сам писал об этом изречении в одном из своих писем: «Ты оживил меня и привёл в восторг тем, что, сообщая печальные известия, присоединил к ним изречение, которое надобно прилагать ко всем случайностям в жизни, — сказавши: Слава Богу за всё. Это изречение — роковой удар диаволу. Кто его употребляет, для того оно величайший залог неприкосновенности и радости среди всякого рода опасностей. Как только произнесёшь его, мгновенно разгоняются облака печали». Роковой удар диаволу. Не учёные трактаты, не многотомные сочинения — а три слова, произнесённые из самой глубины страдания, обращают в прах все козни врага. Потому что в этих словах — совершенная вера. Вера в то, что Бог не отступил, не забыл, не оставил. Вера в то, что Его Промысл охватывает всё — и великое, и малое, и радостное, и скорбное. Через тридцать один год после кончины святителя мощи его были торжественно перенесены в Константинополь. Предание сохранило удивительное свидетельство: когда ковчег с нетленными мощами был внесён в храм, народ, заполнивший улицы столицы, возгласил едиными устами: «Прими престол свой, отче!» — и уста святителя, лежащего во гробе, отверзлись и произнесли: «Мир всем!» Так Промысл Божий, о котором Златоуст учил всю свою жизнь и который засвидетельствовал своей смертью, явил себя и после его кончины. Того, кого изгнали с бесчестием, Господь возвратил со славой. Того, чьи уста заставили замолчать, Господь заставил заговорить из гроба. И до сих пор, когда человек, попав в беду, собирает последние силы и произносит: «Слава Богу за всё», — он произносит эти слова вслед за Златоустом. Вслед за тем, кто прошёл через все круги земного страдания и на последнем из них засвидетельствовал непоколебимую, как основание мира, истину: Бог всё посылает для нашей пользы. И быть может, в этом и состоит главный урок, который оставил нам Златоуст, — урок, равно необходимый и в пятом веке, и в двадцать первом. Когда болезнь приковывает нас к постели, когда друзья отворачиваются, когда рушится то, что мы строили годами, — именно тогда, в самой глубине страдания, и открывается то, чего не увидишь в благополучии: рука Божия, ведущая нас. Не к погибели. Не к бессмыслице. Но к той единственной пользе, ради которой и сотворён человек, — к спасению его бессмертной души. Нужно лишь довериться этой руке, как доверился ей Златоуст, — и произнести вслед за ним три великих слова, разгоняющих облака печали. --- **Источники:** 1. Житие святителя Иоанна Златоуста: https://azbyka.ru/days/sv-ioann-zlatoust 2. Письма к Олимпиаде (404–407 гг.): https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Zlatoust/pisma_k_raznym_licam/4 3. Письма из Кукуза: https://pravoslavie.ru/1962.html 4. Творения святителя Иоанна Златоуста: https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Zlatoust/

1 просмотров • 1 месяц назад

Выдающиеся люди

внутренняя сила гонения доброе слово испытания истории из жизни сильная личность

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

12:24

Преподобный Герасим Иорданский и лев

В те далёкие времена, когда река Иордан ещё хранила память о Крещении Господнем, когда над её водами ещё витал дух евангельских событий, в этих местах поселился человек, искавший не земной славы, но близости к Богу. Звали его Герасим, и пришёл он из Ликии, оставив позади всё, что привязывает человека к миру — богатство, почести, семейные узы. Он искал пустыни не из любви к одиночеству, но из жажды встречи с Тем, Кто в пустыне явил Себя пророкам. Неподалёку от того места, где Иордан несёт свои воды к Мёртвому морю, преподобный Герасим основал небольшую обитель. Здесь, в этой выжженной солнцем земле, где каждый источник был на вес золота, а тень от пальмы — драгоценным даром, собирались те, кто, подобно ему, оставили мир ради Царства Небесного. Монастырь был невелик — несколько келий, небольшой храм, сад с финиковыми пальмами, колодец. Но в этой простоте жила особая благодать, та самая, которая притягивает к себе души, измученные суетой мира. Старец Герасим был строг к себе, но милостив к другим. Он знал меру в подвигах и учил братию не столько внешнему деланию, сколько внутреннему вниманию, трезвению ума, непрестанной памяти о Боге. Лицо его, иссушённое постом и палимое иорданским солнцем, светилось такой тихой радостью, что даже издалека люди узнавали: вот человек, который живёт не для себя, но для Бога и ближних. Однажды, в полуденный зной, когда даже ящерицы прятались в расщелины скал, старец шёл по берегу Иордана. Он любил эти часы уединения, когда можно было, не отвлекаясь ни на что, пребывать в молитве, размышлять о величии Божием, о том, как Господь ведёт каждую душу своими путями. Жара стояла невыносимая, воздух дрожал над песком, и казалось, что сама земля изнемогает под тяжестью солнца. Вдруг до слуха старца донёсся странный звук — не то стон, не то рык, приглушённый, полный боли. Герасим остановился, прислушался. Звук повторился, и на этот раз старец различил в нём не угрозу, но мольбу. Он пошёл на этот зов, раздвигая жёсткие заросли тростника, и вскоре увидел картину, которая поразила его. На песке лежал огромный лев. Зверь этот, царь пустыни, внушавший страх всем живущим, теперь был жалок и беспомощен. Его правая передняя лапа была распухшей, воспалённой, и даже издалека было видно, что причиняет зверю нестерпимую муку. Лев не бросился на приближавшегося человека, не зарычал грозно, но лишь поднял голову и посмотрел на старца взглядом, в котором читались и боль, и какая-то странная надежда. Герасим подошёл ближе. Он не знал страха — не потому, что был безрассуден, но потому, что давно уже вверил свою жизнь в руки Божии. "Всё в воле Божией, — думал он, — и если суждено мне окончить дни свои в пасти этого зверя, то да будет воля Господня. Но если Господь хочет, чтобы я помог этому созданию, то помогу." С этими мыслами он опустился на колени рядом со львом и осторожно взял больную лапу в свои руки. Лев не сопротивлялся. Он словно понимал, что старец хочет помочь, и лежал смирно, лишь изредка постанывая от боли. Герасим внимательно осмотрел лапу и вскоре обнаружил причину страдания: глубоко в плоти засела длинная острая заноза, вокруг которой образовался нарыв. Рана гноилась, воспалялась, и каждое движение причиняло зверю невыносимую боль. Старец вернулся в монастырь и принёс с собой всё необходимое для врачевания. Он размягчил рану тёплой водой, аккуратно извлёк занозу, промыл воспалённое место, наложил повязку из чистой ткани с целебными травами. Всё это время лев лежал неподвижно, словно понимая, что ему делают добро. А когда всё было закончено, зверь поднялся, осторожно ступил на вылеченную лапу и... не ушёл. Он пошёл за старцем. Герасим вернулся в монастырь, а лев — за ним. Братия, увидев такое, пришла в ужас. Что это? Искушение? Диавольское наваждение? Некоторые схватились за палки, готовые защищаться. Но старец поднял руку, успокаивая их. — Не бойтесь, братия, — сказал он тихо. — Это творение Божие пришло к нам не для того, чтобы вредить, но чтобы служить. Господь привёл его сюда не случайно. Примем же его как дар Божий. И действительно, лев словно понимал человеческую речь. Он лёг у ног старца, положил морду на лапы и закрыл глаза, как верный пёс. С того дня он не покидал обитель. Братия вскоре привыкла к нему, а старец Герасим дал зверю имя — Иордан, в честь великой реки, у которой они встретились. Лев стал помощником в монастырских трудах. У обители был осёл, который носил воду из Иордана для братии и для полива сада. Каждый день осёл ходил к реке, и теперь лев сопровождал его, охранял от разбойников и диких зверей. Это было удивительное зрелище — грозный хищник, идущий рядом со смирным ослом, словно верный страж. Проходили месяцы и годы. Лев привязался к старцу так, что не отходил от него ни на шаг. Когда Герасим молился в храме, лев лежал у порога. Когда старец трудился в саду, лев возлежал в тени неподалёку. Когда Герасим уходил в пустыню на уединённую молитву, лев следовал за ним, сохраняя почтительное расстояние. Братия дивились этому. В этом простом, казалось бы, случае они видели глубокий смысл. Вот она, та самая гармония между человеком и творением, которая была в раю до грехопадения! Вот оно, то состояние, когда человек, живущий по воле Божией, примиряет с собой даже диких зверей! Ведь сказано в Писании: "Праведник милует души скотов своих", и ещё: "Волк будет жить вместе с ягнёнком, и барс будет лежать вместе с козлёнком". То, что казалось невозможным в падшем мире, становилось явью рядом с человеком святой жизни. Но как часто бывает в этом мире, радость сменяется скорбью, а тихое счастье — испытанием. Однажды, когда лев, как обычно, сопровождал осла к реке, случилось несчастье. Проходил мимо караван купцов. Увидев осла без присмотра (лев на мгновение отвлёкся), они угнали его с собой. Когда лев вернулся к тому месту, где оставил осла, того уже не было. Зверь долго искал своего друга, рыскал по окрестностям, ревел, но всё было напрасно. Наконец, понурый и печальный, он вернулся в монастырь один. Братия решили, что лев съел осла — такова, мол, природа хищника, сколько ни корми, всё равно в лес смотрит. Старец Герасим, хотя и не верил в это сердцем, решил не спорить с братией. — Если ты съел осла, который был твоим другом, — сказал он льву строго, — то теперь должен исполнять его работу. И вот началось для льва время настоящего послушания. Каждый день он ходил к Иордану, таская на спине тяжёлые бурдюки с водой. Работа была тяжёлой, унизительной для царя зверей, но лев не роптал. Он нёс своё бремя смиренно, словно понимая, что это епитимья за мнимое преступление. Проходили недели. Братия привыкли видеть льва, сгибающегося под тяжестью воды. Некоторые жалели его, но никто не смел перечить решению старца. А лев день за днём исполнял своё послушание, и в глазах его светилась не злоба, но кроткое терпение. Но вот однажды, когда лев в очередной раз шёл к реке, он издалека увидел караван. Что-то в этих людях, в этих верблюдах показалось ему знакомым. Он подошёл ближе — и узнал! Вот он, его друг, тот самый осёл, которого он потерял! Осёл был навьючен поклажей и шёл в караване. Лев зарычал так грозно, что купцы в ужасе бросились врассыпную, оставив весь караван. Он не тронул людей, не причинил им вреда, но взял осла за повод и повёл его домой, в монастырь, а за ними послушно следовали верблюды с грузом. Когда старец Герасим увидел эту процессию — льва, торжественно ведущего осла, а за ними цепочку верблюдов, — он всё понял. Он обнял льва, попросил у него прощения за несправедливое обвинение, а купцам, которые вскоре явились, устыжённые, вернул и товар, и верблюдов, приняв лишь малую часть в дар монастырю. С того дня лев стал ещё более любим в обители. Братия видели в нём не просто зверя, но образ верности, терпения и незлобия. Некоторые даже говорили: "Вот животное, а каким христианским добродетелям нас учит!" Шли годы. Старец Герасим приближался к концу своего земного пути. Тело его, изнурённое постом и трудами, слабело. Братия видели, что праведник готовится к переходу в вечность. Он благословлял их, давал последние наставления, но не печалился о своей близкой кончине — напротив, лицо его светилось радостью предстоящей встречи с Господом. Лев чувствовал это. Звери часто бывают чутки к приближению смерти. Он не отходил от старца, лежал у его постели, смотрел на него с невыразимой тоской. Когда Герасим преставился ко Господу, когда душа его, чистая и светлая, отлетела к престолу Божию, лев словно окаменел. Он не ел, не пил, только лежал, положив морду на могилу своего благодетеля. Братия пытались его накормить, отвести от могилы, но зверь не двигался. Он тосковал так, как может тосковать только истинно любящее сердце. И через несколько дней, так и не притронувшись ни к пище, ни к воде, лев умер на могиле старца Герасима. Братия похоронили его рядом с преподобным. В этой простой истории — история верности, которая сильнее смерти. История о том, что любовь живёт не только в сердцах человеческих, но дана, пусть и в меньшей мере, всей твари Божией. История о том, что святость человека примиряет его не только с Богом, но и со всем творением, возвращает ту гармонию, которая была утрачена в грехопадении. И разве это не поразительно? Зверь, созданный для того, чтобы внушать страх, становится образом верности и любви. А человек, отрёкшийся от мира, становится другом для всех — и для людей, и для животных, потому что в нём живёт Христос, Который есть любовь. Так передавалась эта история из поколения в поколение. Паломники, приходившие к Иордану, слушали её от монахов, дивились и уходили, неся в сердцах простую истину: милосердие не знает границ, любовь не умирает, и даже самое дикое сердце может быть укрощено добротой. ________________________________________ Источник: Житие преподобного Герасима Иорданского, "Луг Духовный" блаженного Иоанна Мосха Ссылка: https://azbyka.ru/days/sv-gerasim-iordanskij День памяти: 4 (17) марта

1 просмотров • 2 месяца назад

За пределами логики

внутренняя сила животные за пределами логики исцеление смирение сострадание

10:35

Авва Макарий и две жены

В те далёкие времена, когда египетская пустыня была усеяна кельями подвижников словно небо звёздами, когда тысячи искателей Бога оставляли мирскую суету ради безмолвия и молитвы, жил в этой выжженной солнцем земле великий старец по имени Макарий. Слава о его святости разнеслась далеко за пределы Скита — говорили, что он творит чудеса, что бесы бегут от одного его взгляда, что ангелы посещают его келью. И действительно, авва Макарий достиг такой высоты духовной, что казалось — выше уже некуда. Пятьдесят лет провёл он в пустыне. Пятьдесят лет непрестанного подвига, когда каждый день начинался с молитвы и заканчивался ею, когда пост был столь строг, что тело его превратилось в высохшую тростинку, гнущуюся под дуновением ветра. Он спал на голой земле, владел лишь рваной рясой да плетёной корзиной для рукоделия. К нему приходили за советом епископы и простые миряне, монахи-новоначальные и опытные старцы. Всем он подавал слово назидания, всем помогал нести их крест. И вот однажды, когда старец Макарий стоял на молитве в своей келье, освещённой лишь слабым светом глиняного светильника, когда губы его шептали привычные слова псалмов, а сердце возносилось к Богу в безмолвном созерцании, — вдруг келья наполнилась светом. Не тем мерцающим светом лампады, что едва разгоняет тьму, а светом ярким, чистым, от которого не болят глаза, но напротив — душа наполняется невыразимой радостью и покоем. Макарий поднял голову и увидел перед собой Ангела Божия. Лик его сиял кротостью и величием, а крылья, сложенные за спиной, казалось, были сотканы из самого света. Старец пал ниц, ибо привык он к смирению более, чем к каким-либо видениям, но Ангел сказал ему: — Макарий, Господь видит труды твои и подвиг твой, видит молитвы твои и пост. Но знай: ты не достиг ещё меры двух жён, живущих в городе. И исчез Ангел, оставив старца в недоумении и смятении. Две жены? В городе? Какая мера духовная может быть у мирских женщин, погружённых в заботы житейские, в суету, в попечения о доме и семье? Он, Макарий, пятьдесят лет изнурявший плоть постом, проводивший ночи без сна в молитве, победивший все страсти — и ему говорят, что какие-то женщины превзошли его? Но авва Макарий был не из тех, кто поддаётся гордости или обиде. Напротив, в сердце его зародилась жажда узнать: в чём же их превосходство? Чему он, опытный подвижник, может научиться у простых мирянок? Ибо истинное смирение проявляется именно в готовности учиться у всех — будь то великий старец или малое дитя. На следующее утро, когда солнце только начало подниматься над песками, окрашивая небо в розовые и золотые оттенки, Макарий вышел из своей кельи и направился к городу. Путь был неблизкий — несколько часов по раскалённой пустыне, где каждый шаг давался с трудом, где песок обжигал босые ноги, а солнце било в голову безжалостно. Но старец шёл, опираясь на посох, шёл с молитвой на устах и с горячим желанием в сердце — найти этих жён и понять тайну их духовной высоты. Когда он вошёл в город, шум и суета мирской жизни показались ему почти невыносимыми после долгих лет безмолвия. Торговцы кричали, зазывая покупателей, дети бегали и смеялись, женщины сплетничали у колодца, мужчины спорили о делах. Всё это пёстрое многоголосие мира, от которого он бежал когда-то, теперь окружило его вновь. Но Макарий шёл, спрашивая прохожих, нет ли в городе двух жён, известных своей добродетелью. Наконец ему указали на небольшой дом на окраине. Дом был простой, небогатый, но чистый и ухоженный. Макарий постучал в дверь, и вышли к нему две женщины средних лет. Увидев старца в монашеской рясе, изможденного постом и пустынной жизнью, они низко поклонились ему и пригласили войти. — Отче святой, — сказали они, — какая радость, что ты посетил наш дом! Чем можем послужить тебе? Макарий же, севший на простую скамью, устремил на них проницательный взгляд своих глубоких глаз и спросил: — Расскажите мне, дочери, о жизни вашей. Как проводите вы дни свои? Какие подвиги совершаете? Женщины переглянулись в недоумении. — Какие подвиги, отче? Мы простые жены, замужем за двумя братьями. Живём в одном доме, ведём хозяйство, растим детей. Ничего особенного мы не делаем. Но старец настаивал: — Нет, расскажите подробнее. Ангел Божий сказал мне, что вы достигли такой меры духовной, до которой я ещё не дошёл. Хочу научиться у вас. Женщины ещё больше смутились. Они долго отказывались, говоря, что недостойны такой чести и что, верно, произошла какая-то ошибка. Но Макарий был непреклонен в своём желании узнать истину. И тогда, наконец, они начали рассказывать. — Отче, — сказала одна из них, — мы вышли замуж за братьев пятнадцать лет назад. С тех пор живём в одном доме, делим все заботы и труды. И вот что мы можем сказать: за все эти пятнадцать лет мы ни разу не поссорились друг с другом. Ни одного грубого слова не сказали одна другой. Ни одного злого помысла не допустили в сердце. — Более того, — продолжила другая, — мы с самого начала решили: как только почувствуем, что начинается раздражение или обида, мы сразу же открываем друг другу сердце. Мы просим прощения, мы молимся вместе, мы не даём злу укорениться в душе. — И ещё, — добавила первая, — мы договорились каждый день, среди всех наших трудов и забот, находить время для молитвы. Когда готовим пищу — молимся. Когда стираем бельё — молимся. Когда укладываем детей спать — молимся. Мы поняли, что Бог не требует от нас оставить семью и уйти в пустыню. Он хочет, чтобы мы прямо здесь, среди кастрюль и пелёнок, среди криков детей и забот о хозяйстве, хранили память о Нём. — А ещё мы решили, — продолжила вторая, — что пока не научимся любить друг друга по-настоящему, мы не имеем права даже думать о том, чтобы идти в монастырь. Мы говорили себе: вот когда проживём всю жизнь в мире и любви, когда воспитаем детей, когда исполним долг свой перед мужьями и семьёй — тогда, может быть, на старости лет мы уйдём в обитель. Но сейчас наше место здесь, и здесь мы должны искать Бога. Макарий слушал, и в сердце его происходило нечто удивительное. Он, проведший пятьдесят лет в пустыне, думал, что знает всё о молитве, о подвиге, о пути к Богу. Но вот перед ним сидели две простые женщины, которые открыли ему иную сторону духовной жизни — сторону, о которой он почти забыл. Да, он молился часами, стоя на коленях в келье. Но не случалось ли, что в его сердце закрадывалась гордость? Не думал ли он порой, что его подвиг больше, чем у других? А эти жены — они молились среди грохота кастрюль и детского плача, они хранили мир в сердце среди тысячи ежедневных искушений раздражительности и обиды. Он мог уйти от людей, скрыться в пустыне, где никто не раздражал его и не искушал. А они жили бок о бок, день за днём, год за годом, и хранили любовь. Да, его подвиг был велик — но и их подвиг был велик, просто иного рода. Старец Макарий встал, низко поклонился женщинам и сказал: — Истинно говорю вам, дочери: вы преподали мне великий урок. Я думал, что спасение только в бегстве от мира, в пустыне и безмолвии. Но вы показали мне, что можно идти к Богу и среди мира, если хранить в сердце мир и молитву. Благословен Бог, пославший меня к вам! И возвратился авва Макарий в свою пустыню, но уже иным человеком. Он понял, что святость не в месте, а в устроении сердца. Что Богу нужна не столько внешняя аскеза, сколько внутренняя чистота. Что любовь к ближнему и мир с ближним — это и есть главный подвиг, где бы ты ни находился: в келье ли пустынной или в городском доме, среди ли безмолвия или среди шума семейной жизни. С тех пор, когда к нему приходили за советом миряне, живущие в миру, он всегда рассказывал им эту историю. И говорил: «Не думайте, что спасение только для монахов. Храните мир друг с другом, молитесь среди трудов ваших, и достигнете той же меры духовной, что и великие пустынники». Так передавалась эта мудрость из поколения в поколение, утешая тех, кто не может оставить мир, но хочет жить для Бога. И в этом — великая милость Божия: что путь к Нему открыт для всех, и каждый может идти этим путём, в каком бы звании ни находился. ________________________________________ Источник: Отечник святителя Игнатия (Брянчанинова), раздел "Об авве Макарии Египетском" Ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Ignatij_Brjanchaninov/otechnik/58

1 просмотров • 2 месяца назад

Смиреномудрие

внутренняя сила вразумление истории из жизни кротость молитва простая радость семья смирение

16:27

История о юродивой монахине из Лавсаика

В те далёкие времена, когда христианская вера лишь начинала укореняться в песках Египта, когда пустыня ещё хранила память о языческих жрецах и их мрачных капищах, многие оставляли суету мира и уходили в безмолвие. Мужчины создавали скиты в выжженных солнцем ущельях, а женщины основывали обители под сенью редких пальм, где текли скудные источники воды. Один из таких женских монастырей стоял невдалеке от великого города. Высокие глинобитные стены окружали небольшой двор, в центре которого белела церковка, а вокруг располагались тесные кельи. Здесь, в строгом уединении от мира, жили несколько десятков монахинь, отдавших себя Богу. Они вставали ещё до рассвета на молитву, трудились в огороде под палящим солнцем, ткали грубое полотно, пряли шерсть и постились до изнеможения. Каждая стремилась превзойти другую в подвиге, каждая молилась о том, чтобы достигнуть святости и обрести Царство Небесное. Но была среди них одна, которую никто не считал подвижницей. Сёстры называли её просто: «дурочка на поварне». Это имя, брошенное с пренебрежением и жалостью, прилипло к ней так крепко, что никто уже и не помнил, как её звали на самом деле. Она жила не в келье, а в тесной каморке рядом с кухней, где хранились дрова и стояли большие котлы. Спала на голых камнях, подстелив лишь ветхую рогожу. На голове её всегда было намотано грубое вретище — такое, из которого шьют мешки для зерна. Одежда её была в пятнах, всегда в золе и саже, потому что она целыми днями возилась у очага, таскала воду, мыла котлы и выполняла самую грязную, самую тяжёлую работу. Сёстры сторонились её. Когда она появлялась на общей молитве — а приходила она редко, словно забывая о службе или не слыша колокола — монахини отодвигались в сторону, делая вид, что не замечают её присутствия. Если она начинала бормотать что-то невнятное во время пения псалмов, настоятельница строго взглядывала на неё, и та умолкала, склонив голову. После службы она молча возвращалась на свою кухню, и никто не провожал её взглядом, не интересовался, что с ней, не приходил навестить в болезни или утешить в скорби. Она казалась всем безумной. Её речь была бессвязна, движения порывисты и странны. Иногда она вдруг начинала смеяться без причины, глядя в пустоту. Иногда садилась на корточки у стены и часами сидела неподвижно, словно камень. Монахини шептались между собой, что в ней живёт нечистый дух, что она одержима бесом, но выгонять её не решались — настоятельница говорила, что грешно прогонять убогую, даже если она безумна. Пусть живёт, пусть трудится, сколько может, а там — как Богу угодно. Так и жила эта женщина, окружённая всеобщим пренебрежением и жалостью. Сёстры не понимали — да и не хотели понимать — что скрывается за этой маской юродства. Они видели лишь внешнее: грязное вретище, бессвязную речь, странные поступки. Они не видели, как глубоко по ночам, когда все спали, эта женщина погружалась в молитву. Они не знали, какие духовные высоты она достигла в своём сердце, какие благодатные дары приняла от Бога. Она скрывала всё это за маской безумия, чтобы не принимать человеческой славы, чтобы избежать почестей, чтобы не возгордиться. Потому что знала: тщеславие — самый тонкий и самый опасный грех для подвижника. А сёстры продолжали жить своей жизнью, считая себя праведницами. Они гордились своими постами, своими ночными бдениями, своими молитвами. Каждая из них втайне думала, что именно она — самая строгая, самая смиренная, самая достойная. И каждая косилась на другую, завидуя или осуждая. Одна постилась три дня в неделю и с гордостью рассказывала об этом. Другая вставала на молитву в полночь и следила, чтобы все знали об этом подвиге. Третья делала вид, что ест совсем мало, хотя тайком припрятывала себе хлеб побольше. Так живут люди, полагающие, что спасение зависит от видимых дел, от того, что видят другие. Прошли годы. Слух о святости этой обители дошёл до ушей одного великого старца по имени Питирим. Он был прославлен на всю Фиваиду своей прозорливостью и даром рассуждения. К нему приходили за советом епископы и простые иноки, богачи и нищие. И вот однажды он решил посетить этот женский монастырь, чтобы увидеть, каковы там подвижницы, какими плодами духовными может похвалиться эта обитель. Когда весть о приезде старца Питирима достигла монастыря, поднялась великая суматоха. Настоятельница велела убрать все кельи, выбелить стены, вымести двор. Сёстры надели свои лучшие одежды — впрочем, всё равно грубые и ветхие, но хоть чистые. Каждая причесала волосы под платком, каждая готовилась показать себя достойной перед великим старцем. Потому что знали: Питирим прозорливец, он видит сердца, он сможет отличить истинную подвижницу от притворщицы. Старец Питирим приехал в сопровождении двух учеников. Его встретили с великой честью. Он был уже в преклонных летах, лицо его изборождено морщинами, борода совершенно седа, но глаза — глаза горели таким светом, что на них было страшно смотреть. Он медленно вошёл во двор, опираясь на посох, и благословил собравшихся монахинь. — Мир вам, сёстры, — сказал он тихо. — Прослышал я о вашей святой жизни и пришёл, чтобы увидеть вас и получить назидание. Настоятельница низко поклонилась: — Мы недостойны такой чести, авва. Но если угодно тебе, войди и осмотри нашу обитель. Питирим согласился. Его провели по кельям, показали церковь, огород, трапезную. Он внимательно смотрел, расспрашивал, кивал. Наконец сказал: — Покажите мне всех сестёр вашей обители. Хочу увидеть каждую, благословить, услышать от каждой слово. Настоятельница велела всем собраться во дворе. Монахини выстроились рядами, и старец медленно обходил их, всматриваясь в лица, что-то про себя шепча. Он подходил к одной, к другой, задавал короткие вопросы, благословлял. Сёстры волновались, каждая надеялась, что именно её старец выделит, назовёт подвижницей, скажет доброе слово. Но Питирим молчал. Он обошёл всех, вернулся на своё место у ворот церкви и вдруг сказал: — Одной не хватает. Настоятельница растерялась: — Как, авва? Здесь все наши сёстры... — Нет, — твёрдо сказал старец. — Одной нет. Приведите мне всех. Всех, без исключения. Настоятельница переглянулась с сёстрами. Все были в недоумении. Считали, пересчитывали — все на месте. Тогда одна из монахинь робко произнесла: — Авва... У нас есть ещё одна. Но она... она дурочка. Живёт на поварне. Мы не подумали звать её, потому что она... безумная. Одержимая. Лицо старца вдруг стало строгим: — Ведите её. Немедленно. Я хочу видеть её. Несколько монахинь пошли звать «дурочку». Та сидела в своей каморке и что-то бормотала, раскачиваясь взад-вперёд. Когда сказали, что пришёл великий старец и зовёт её, она вдруг замолчала, подняла голову и долго смотрела на пришедших таким взглядом, что тем стало не по себе. Потом встала и молча пошла за ними. Когда она вышла во двор, все увидели её такой, какой привыкли видеть: грязная, в вретище на голове, с опущенными глазами, странно шаркающая ногами. Монахини невольно отступили в стороны, освобождая ей путь. Им было стыдно перед великим старцем, что в их обители живёт такая убогая. Но то, что произошло дальше, никто не мог предвидеть. Питирим, как только увидел её, вдруг упал на колени и простёрся ниц перед ней. Монахини ахнули. Ученики старца замерли в изумлении. А Питирим, лёжа на земле, громко произнёс: — Благослови меня, матерь! Все застыли в немом потрясении. А та, что была «дурочкой», тоже упала на колени и, протянув руки к старцу, произнесла: — Ты, владыка, благослови меня! Настоятельница первой пришла в себя. Она бросилась к Питириму, пытаясь поднять его: — Авва! Что ты делаешь? Не срами себя! Она безумная! Она одержима бесом! Но старец не поднимался. Он продолжал лежать и тихо, но твёрдо проговорил: — Отойдите. Вы безумны, а не она. Вы одержимы, а не она. Она — Духовная мать, великая подвижница. Я молюсь о том, чтобы оказаться достойным её в день Суда. Наступила мёртвая тишина. Даже ветер перестал шуршать листьями пальм. Монахини смотрели на старца, на ту, которую они презирали все эти годы, и не могли вымолвить ни слова. Разум отказывался понимать происходящее. Как это возможно? Эта грязная, бессвязно говорящая, странная женщина — святая? Великая подвижница? Наконец Питирим поднялся на ноги. Он был бледен, но лицо его светилось радостью. Он ещё раз благословил ту, что стояла перед ним, склонив голову и по-прежнему молча. Потом обернулся к остальным монахиням и сказал слова, которые врезались в их сердца, как раскалённое железо: — Сёстры, вы жили рядом со святой и не знали этого. Вы презирали сосуд благодати, в то время как сами были пусты. Вы кичились своими постами и молитвами, а она в безмолвии сердца достигла того, чего не достигли вы за все годы вашего подвига. Она приняла на себя юродство, чтобы избежать славы человеческой. Она скрыла свою святость за маской безумия, чтобы не впасть в тщеславие. А вы... вы гордились своей праведностью и не увидели подлинной праведницы рядом с собой. Он помолчал, давая словам проникнуть в души слушавших, а потом добавил тише: — Знайте: придёт день, когда многие первые будут последними, а последние — первыми. Когда те, кого мир презирал, воссядут одесную Бога, а те, кого мир почитал, окажутся вне чертога. Бойтесь судить ближнего. Бойтесь презирать слабого. Потому что не знаете вы, кто истинно свят перед Богом. После этих слов старец Питирим простился с монахинями и покинул обитель. А та, кого он назвал святой, вернулась на свою поварню. Монахини пытались остановить её, умоляли простить их, просили остаться с ними, хотели услышать от неё хоть слово назидания. Но она не отвечала. Она молча ушла в свою каморку, и больше никто не видел её. Прошло несколько дней. Сёстры, движимые раскаянием и стыдом, решились пойти к ней, чтобы просить прощения, чтобы припасть к её ногам и услышать хоть какое-то слово. Они открыли дверь каморки — и нашли её мёртвой. Она лежала на своей рогоже, лицо её было спокойно и светло, руки сложены на груди. А вокруг неё, по рассказам сестёр, разливалось такое благоухание, какого не бывает от земных цветов. Так окончила свой земной путь эта безымянная подвижница. Она прошла через жизнь, как тень, не оставив о себе памяти, не сказав ни одного громкого слова, не совершив ни одного чуда на глазах у людей. Она скрыла свою святость под покровом мнимого безумия и унесла с собой в могилу тайну своего подвига. Только старец Питирим узнал её истинную ценность, и только его прозорливость открыла монахиням их слепоту. Эта история, записанная в Лавсаике блаженным Палладием, дошла до нас через века как напоминание о том, сколь обманчива внешность и сколь глубоко может заблуждаться человеческое суждение. Мы судим по видимому, Бог же смотрит на сердце. Мы ценим то, что блестит и гремит, Бог же избирает малое и презренное, чтобы посрамить сильное. Юродство — это редкий и страшный подвиг. Это добровольное попрание собственного достоинства, сознательное принятие на себя презрения и насмешек ради одной только цели: избежать тщеславия, сокрушить гордыню, дойти до совершенного смирения. Юродивый распинает себя на кресте людского презрения, чтобы воскреснуть в славе Божией. И блажен тот, кто способен на такой подвиг. Но ещё более страшный урок содержится в этой истории для всех нас, кто не юродствует, кто живёт обычной жизнью. Мы так легко судим ближних. Мы так быстро выносим приговор: этот — праведник, а тот — грешник. Этот достоин почтения, а тот — презрения. Мы смотрим на внешнее: на одежду, на манеры, на слова, на поступки. И не видим главного — того, что происходит в глубине души человека, в той таинственной области, куда не проникает ничей взгляд, кроме Божиего. Те монахини считали себя подвижницами. Они постились, молились, трудились. И всё это было хорошо. Но они забыли главное: смирение. Они возгордились своими подвигами и возомнили себя святыми. А рядом жила истинная святая — и они презирали её, потому что она была не такая, как они. Потому что она не соответствовала их представлениям о том, какой должна быть праведница. Так и мы часто ошибаемся. Мы проходим мимо святыни, не узнавая её. Мы презираем тех, кто достоин почитания. Мы возносим тех, кто заслуживает обличения. Потому что судим по плоти, а не по духу. Потому что смотрим на лицо, а не в сердце. Храни нас Бог от этой слепоты. Дай нам мудрость не судить ближнего по внешности. Дай нам смирение не превозноситься своей праведностью. И дай нам память о том, что многие последние будут первыми в Царстве Небесном. ________________________________________ Источник: Лавсаик, епископ Палладий Еленопольский, глава 34 «О юродивой девственнице»

1 просмотров • 3 месяца назад

Смиреномудрие

внутренняя сила жертвенность испытания истории из жизни последний грешник смирение

Показано 1-9 из 82 рассказов (страница 1 из 10)