Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Краеугольный камень

В конце 60-х мой папа получил назначение в Гродно, и я оказался в замечательном городе, городе двух религий: православия и католицизма. Тогда, помню, службы шли в двух православных храмах, и в двух бывших католических монастырях. Всё остальное было, или закрыто и перепрофилировано на что-нибудь более полезное, психдиспансер там, тюрьма, или, более радикально, — взорвано. Нас мальчишек манили к себе храмы, но не с целью молитвы, а как часть какого-то неведомого нам мира. Мечталось, что в их подвалах хранятся интереснейшие таинственные вещи, и так хотелось пробраться туда и посмотреть. Не так давно уже к нам в церковь пришла целая ватага местных пацанов, нашли меня и просят, вот точно так же, показать им наши подвалы. Говорят, мол, у вас тут старинные гробы хранятся, и ещё, почему-то, целый арсенал оружия. Так что, вспомнив своё детство, пришлось устроить им экскурсию по храму и по подвалам. Нам экскурсий никто не устраивал. В православных храмах постоянно кто-нибудь дежурил, так что нас неизменно отлавливали и выталкивали на улицу, то же самое было и в фарном иезуитском костёле, а вот у бенедиктинцев мы почему-то могли погулять вволю. Там служил старенький ксёндз, и казалось, что он в нём вообще один. Весь комплекс монастыря, его кельи, были приспособлены под общежитие, а, видимо, в его трапезной части размещался городской морг. Уже учась в институте, мы там отмечали свадьбу одной нашей девочки, прямо в бывших монашеских кельях. Келий было много, а туалет один, и наши подвыпившие девчонки тогда пришли и смеялись, рассказывая, как ходили курить в туалет, и долгое время не пускали туда этого самого старичка ксёндза, который тоже жил здесь же в общежитии. Он стоял и терпеливо ждал их, а они подглядывая на него через щель в двери, пускали через неё в его сторону дым от сигарет. Детьми мы облазили все закоулки храма, правда в подвал, так и не попали, но зато в одной из ниш я видел огромные книги на неизвестном языке, сейчас понимаю, что это была латынь. Книги были непередаваемо огромных размеров, они лежали друг на друге, точно элементы гигантского конструктора. И с ужасом представлялось, что если эта стопа на тебя завалится, то точно раздавит. А может просто мы были очень маленькие, и всё, что видели вокруг себя в древнем готическом храме, казалось нам невероятных размеров. Гуляя рядом с костёлом, я впервые узнал и о такой красивой католической традиции, которая называется «конфирмация». Сейчас я могу со знанием дела рассказать о таинстве миропомазания, и его особенностях в католицизме, а тогда мне всё это было непонятно, завораживало. Представляете, в один из тёплых дней конца весны, начала лета весь город внезапно расцветал, словно белыми цветами, маленькими невестами, в красивых белых платьях до пят. И маленькими кавалерами в чёрных костюмчиках, белых рубашках и галстуках бабочках. В сопровождении взрослых дети 10-12 лет собирались в кафедральном соборе. Там, в определённый час начиналась богослужение, при котором сам епископ совершал помазание отроков миром, после которого они имели право принять первое причастие. К этому дню все: и дети, и их родители, и священники напряжённо готовились. Дети в обязательном порядке изучали Священное Писание, катехизис, основы своей веры. Сдавали экзамены преподавателям священникам, а потом проходили свою первую исповедь. Сейчас это официально совершается при всех католических костёлах, а тогда, видимо, учёбу с детьми должны были проводить родители, а потом уже дети проходили испытание в храмах на право принять таинство миропомазания и впервые причаститься. Во дворе костёла стоял большой деревянный крест. У католиков есть такая традиция, устанавливать поклонные кресты. Они их ставят на въездах в сёла, на перепутьях дорог, и вот возле церквей. Такие кресты обычно очень просты в устроении, их сбивают из двух прямых, как мачты, стволов, и указывают дату установки. Крест освящается и верующие, проходя на службу и после неё, прикладываются к нему. Со временем, когда крест приходит в ветхое состояние, его заменяют и ставят новый. Вот, как-то, играя возле костёла, наш старший товарищ, Эдичка, по-моему, ему было на тот момент 13 лет, вдруг предложил: «Пацаны, а давайте крест этот завалим, он уже в земле подгнил, я проверял. Так что если мы на него хорошенько попрыгаем, то он завалится. Вот будет хохма, придут завтра эти «женихи» с «невестами» на службу, а их крест валяется». Эдичка знал, что на следующий день у поляков состоится конфирмация, и детей поведут в храмы. Нас было трое, я не помню, как звали второго мальчика, но он тоже горячо поддержал предложение Эдика. Мы тут же побежали к кресту. Первым разбежался Эдик и ударил по кресту ногами изо всех сил, потом побежал второй мальчик и тоже ударил, а потом наступила моя очередь, и я уже было готовился побежать, но посмотрел на крест, и не смог. Я ничего не знал о Христе, совершенно. В школе мне говорили, что Его нет, и никогда не было, что всё эти разговоры о Нём — только обман и пережитки прошлого, но ударить по кресту почему-то не смог. И даже больше, мне стало как-то неловко, я потерял всякий интерес к происходящему и, словно дистанцируясь от всего, зашёл в храм. В нём шли последние приготовления к завтрашнему празднику. Маленькие католики проходили проверку знаний по Закону Божию, а потом расходились по кабинкам на исповедь. Я видел, как мои ровесники становились на коленки, и что-то горячо говорили священнику, но не на ухо, как это делается у нас, а через деревянную решётку. Мне всё было интересно и непонятно. Это сейчас я знаю, что они делали в тот вечер, а тогда для меня это был «тёмный лес». Папа говорил мне, своему некрещёному сыну, что мы православные, а католичество не наша вера. И я твёрдо знал, что это не наша вера, а мы — православные, хотя, что это такое, тоже не знал. А мои друзья в это время всё прыгали и прыгали на крест, били и били его, но крест устоял. Прошло что-то около месяца с того памятного дня, и мы с Эдиком собрались «пострелять болтами». Это сегодняшним мальчишкам нет нужды делать самодельные бомбы. Заходи в любой магазин и набирай себе полные карманы взрывалок, и взрывай, пока не оглохнешь, или взрослые по шее не надают. А тогда всё приходилось делать самим. Технология забавы была простой. Брались два одинаковых больших болта и такая же гайка. На один болт накручивалась гайка, и в неё нужно было счищать серу со спичек, а потом, сера прессовалась вторым болтом Порой, чуть ли не весь коробок мог уйти, зато уж если жахнет, так жахнет, звук такой, будто граната взорвалась. Мы с Эдиком стали счищать серу. Смотрю, он всё чистит и чистит. «Ты чего, — говорю, — так много кладёшь? Разорвать может. Дели на два раза». Эдик в ответ смеётся: «не дрейфь, мы с тобой сейчас весь дом переполошим». Но случилось то, чего я и боялся. Болты нужно было, размахнувшись, запустить или в кирпичную стену, или ударить об асфальт. До стены было далеко, поэтому он бросил его на дорогу, но то ли рука у него сорвалась, то ли болт заскользил, только рвануло рядом с моим товарищем. Грохот действительно удался на славу, аж, уши заложило, но зато и болты разорвало. Один из кусков, по одному ему известной траектории, полетел и ударил Эдика в лицо, прямо под глаз. Мальчик упал и потерял сознание. Я оттащил его в сторону с проезжей части дороги и побежал к нему домой, звать маму. Недели три Эдик пролежал в больнице с завязанными глазами, а когда повязку сняли, то поняли, что видеть он теперь сможет только одним глазом. Правда, по окончании школы он умудрился поступить в какое-то военное училище. Второй мальчик, время стёрло из памяти и его имя, и внешность, в этом же году, катаясь на велосипеде, попал под машину. Слава Богу, всё обошлось, но мальчик долгое время ходил с костылём. Как сложилась его дальнейшая судьба, я не знаю. Уже много лет спустя, придя в Церковь, я понял, что страдание моих товарищей стало следствием того бесчинства, что творили мы тогда, накануне дня конфирмации. В те годы, понятное дело, все эти события не увязывались у меня в одну логическую цепочку. После того, как я навсегда уехал из города моего детства, только один раз мне повезло снова попасть на праздник конфирмации. И снова нарядные дети. Девочки, словно маленькие невесты, и мальчики, вышагивающие в своих костюмчиках, подобно юным кавалерам, в сопровождении суетящихся взрослых, спешили в храмы. Город преобразился и расцвёл. Как хорошо, что у нас рождаются дети, как хорошо, когда их наставляют в отеческой вере, как радостно видеть их спешащими в храмы. Я специально никуда не торопился, а стоял напротив высокого холма, на котором возвышается готическая громада бенедиктинского собора, и любовался детьми. Все они дружно направлялись к воротам храма, и, проходя мимо поклонного креста, прикладывались к нему и крестились по-своему. Того самого креста, что стал в те далёкие годы для нас с друзьями подобием разделяющего Рубикона. Смотрел и думал о себе, уже священнике, и том мальчике 12-ти лет, ничего не знавшем о Кресте Христовом, которому вменилось в праведность только то, что однажды, собираясь разогнаться и ударить по Кресту ногой, он почему-то не смог, остановился, да так и «не поднял на него пяту». Автор: Дьяченко Александр, священник

1 просмотров • 1 неделю назад

Вразумление через скорби

вразумление дети

5:58

Не могу зайти в церковь.

Сколько я повидал за годы моей службы различных паломников и исповедников — со всей России! С разными грехами приходят к священнику люди, но особенно горько бывает слышать о тяжких последствиях, какие бывают у тех, кто кощунствует или глумится над иконами. Один такой случай произошел в Самарканде. Субботняя всенощная уже закончилась, народ расходился. В это время в дверях храма появился молодой мужчина, очень больной даже с виду. Лето, жара — а он в шапке, и все за голову держится. Прихожанка, которая прибиралась в храме, подошла к нему: — Дяденька, освободите церковь, закрывать надо. А он словно не слышит, к дверям прислонился. Усадил я его на лавочку, стал расспрашивать: — Что с тобой? Ты болен? — Голова болит, — ответил. — Давно ли с тобой такое? Он и рассказал свою печальную историю. «Учился я в институте и очень стеснялся, что дома у нас были иконы — мама перед ними молилась каждый день. Я же не верил в Бога. Глупостью казалась "отсталость"матери. Сколько раз просил я ее: — Мама, убери иконы! — Да ты что, сынок, как можно говорить такое! Долго я спорил с ней, но мать — ни в какую! Наконец, я решил больше не упрашивать ее, а просто убрать иконы. Так их спрятал, что никто не найдет. Мама пришла с работы, глядь — икон нету. — Володя, где иконы ? — Не спрашивай, мама, нету их. — Куда ты их дел, Володя? Отдай, не бери греха на душу! — Нету икон. Как ни просила мать, не мог я ей сказать, что сделал с иконами. Она заплакала. Долго плакала. Умоляла: — Отдай иконы! Я молчал. Наконец, мать сказала сгоряча: — Дурак ты, дураком и будешь! Вот и все. Мне не по себе стало немного от этих слов. Но я храбрился, лег как ни в чем не бывало. Но в полвторого ночи проснулся от страшной боли в голове — так мне тяжко сделалось, что я схватился за голову и кричал во весь голос. Мать вызвала "скорую помощь", увезли меня в "психушку". Шесть месяцев пролежал, как ни кололи — головные боли не проходят, и сам я вроде как умом повредился. Мать давай плакать, корить себя: — Да зачем я так сказала на своего сынка?! То в одну церковь бежит, то в другую — кается, просит прощения. А чего просить, если икон нет... Наконец решилась, пошла в больницу, написала расписку, чтобы отпустили меня домой. А я дома больше половины месяца не спал. Не могу спать — и все тут. Никакие таблетки не помогают. Мне кто-то подсказал: — Володя, ты в церковь пойди. Вот я и пришел в церковь. Мне здесь легче — так спокойно стало. Можно у вас ночевать остаться?..» Снял этот несчастный Володя шапку и стоит, упершись головой в дверной косяк. Все уже вышли из церкви, а он все стоит — будто уснул. Ему снова напоминают: — Храм закрывается уже... Он отошел на несколько шагов. А потом снова просит: — Можно я у вас ночевать буду? Ну, покормили его ужином, оставили на ночь. Потом еще на одну. И так он месяц жил при церкви — домой даже не думал появляться. В гараже ему постель устроили, поставили шифоньер, стол. Читал он много — ему книг надарили... А мать его потеряла совсем: и в «анатомичку», и в милицию, и в больницу обращалась — нигде нету. Опять плачет: — Куда Володя девался? В соседней церкви ей сказали, что сын в Георгиевском храме. Прибежала она к нам, залилась слезами: — Володя, ты живой! Слава Богу! Я уж думала, что совсем тебя потеряла... Сыночек, прости меня! — Мам, за все — слава Богу. — Пойдем домой, сыночек. — Нет, мама, не пойду. Мне тут хорошо. Поплакали они вместе, а потом мать снова спрашивает: — А все-таки, Володя, куда ты иконы девал? — Ох, мама, их нету — не спрашивай больше об этом! — снова помрачнел сын. Так три года он и жил при нашем храме. Но в сам храм не заходил — не смел. Однажды я попросил его: — Володя, пойдем, поможешь мне помянники читать. Он только через порог храма ступил — вздрогнул, будто его ударили, как за голову схватится: — Ой!!! Батюшка, я не могу в церковь зайти! И выбежал из храма. Только в церковной ограде мог ходить спокойно. Вот что значит — икона! Страшно не то что кощунствовать — без благоговения прикоснуться к ней. Протоиерей Валентин Бирюков "На земле мы только учимся жить"

1 просмотров • 2 недели назад

Вразумление через скорби

вразумление молитва сын

10:53

Я в страдании нахожу плод

Что ты делаешь, когда тебе больно? Большинство из нас — пытаемся сделать так, чтобы перестало болеть. Это нормально. Это человечно. Именно так устроен человек: боль — сигнал тревоги, значит, нужно убрать источник боли. Уйти. Спрятаться. Попросить кого-нибудь помочь. И в молитве — то же самое. Мы просим Бога убрать трудность. Отнять искушение. Дать покой. Сделать так, чтобы стало легче. Но однажды в египетской пустыне один молодой монах ответил на такое предложение словом, которое остановило его наставника. Одним коротким словом. — Нет. ________________________________________ Египет. Четвёртый век. Полуденный зной — тот особый, неподвижный зной пустыни, когда воздух дрожит над раскалённым песком и ни одна тень не даёт облегчения. Маленькая келья. Глинобитные стены, истрескавшиеся от солнца. Циновка на полу. Глиняный кувшин с водой, к которому почти не прикасаются. Два человека — старец и его ученик. Старец прожил в пустыне долгие годы. За это время он научился многому — молчать, когда нужно молчать; говорить, когда нужно говорить. И главное — видеть. Видеть человека насквозь, без слов, просто по тому, как тот дышит. Как стоит. Как опускает глаза. И вот уже несколько дней он видел: ученик страдает. Это было заметно во всём. Не в словах — ученик ничего не говорил, не жаловался, не просил помощи. Но по тому, как он молился — напряжённо, сжавшись, стиснув зубы, будто удерживает что-то внутри, что рвётся наружу. По тому, как он вставал по ночам и долго стоял в темноте. По тому, как утром смотрел в стену — взглядом человека, который всю ночь воевал и не победил. Старец наблюдал. И молчал. Но однажды вечером, когда спала дневная жара и над пустыней поднялся тихий звёздный купол — он подошёл к ученику. Сел рядом. И сказал негромко: — Хочешь ли — помолюсь Богу, чтобы Он облегчил твою борьбу? ________________________________________ Это было щедрое предложение. Самое ценное, что может предложить один человек другому — свою молитву. Не совет. Не наставление. Не слова утешения. А молитву — живую, горячую, от сердца к Богу. Старец предлагал встать на колени и просить за этого молодого измученного человека. Попросить Бога убрать боль. Облегчить ношу. Дать передышку. Ученик поднял глаза. Посмотрел на старца — долго, внимательно. Как смотрит человек, который уже принял решение, но ещё раз взвешивает его перед тем, как произнести вслух. И сказал: — Нет. Старец не ожидал этого. Ученик помолчал — и продолжил. Спокойно. Без жалоб, без надрыва, без той особой монашеской демонстративности, с которой иногда говорят о своих подвигах. Просто — как человек, который честно смотрит на то, что с ним происходит, и видит это ясно: — Я хотя и стражду — но в самом страдании нахожу плод для себя. Посему лучше проси Бога в молитвах своих о том, чтобы Он даровал мне терпение перенести искушение. Не убери. Дай терпение нести. ________________________________________ Старец стоял и смотрел на него. Перед ним был молодой монах — измученный, с запавшими глазами, с лицом человека, который проводит ночи не в покое. Человек, которому явно было нелегко. Который имел полное право сказать: «Да, авва, помолись, пожалуйста. Очень прошу. Мне тяжело». И это было бы честно. И это было бы понятно. Но он сказал другое. Он сказал: я нахожу в этом плод. Не убирай. И в этих словах была не гордость — нет. В них была особая трезвость человека, который за дни и ночи борьбы научился различать: вот боль, которую нужно убрать — и вот боль, которая что-то строит. Которая не разрушает, а созидает. Медленно, неуютно, ночь за ночью — но созидает. Терпение — это не то, что приходит само. Оно вырастает только через терпение. Как золото, которое очищается только в огне. Как сталь, которую закаляют только холодной водой после жара. Убери огонь раньше времени — и получишь мягкий металл, непригодный ни для чего. Ученик это знал. Не умом — всем телом. Опытом ночей и дней борьбы, когда казалось, что сил нет, что предел достигнут — и всё же рассветало, и он стоял, и что-то в нём после каждого такого рассвета было чуть тверже, чем вчера. И он не хотел терять это — ради облегчения. Старец помолчал. Потом медленно произнёс: — Теперь я узнал, что ты имеешь преспеяние. И превосходишь меня. ________________________________________ В той же главе Патерика есть ещё один монах — который прожил обратный путь. И эта история стоит рядом с первой, как зеркало. Этот монах в какой-то момент почувствовал покой. Борьбы нет, искушений нет, тихо внутри. Пришёл к старцу — почти довольный собой, ожидая одобрения: — Вот я теперь спокоен. Нет никакой борьбы. Старец посмотрел на него. И сказал неожиданное: — Пойди, молись Богу, чтобы пришло к тебе искушение. Ибо посредством искушений душа усовершается. Монах изумился. Покой — это плохо? Отсутствие борьбы — это повод беспокоиться? Но он послушался. Помолился — как велел старец. И искушение пришло. И вот тут произошло главное. Когда оно пришло — он уже не молился, чтобы оно ушло. Что-то изменилось в нём за это время. Он молился иначе: — Дай мне, Господи, терпение в искушениях. Один шаг — и совсем другая молитва. Не «убери это». А «дай мне силу это нести». ________________________________________ Между этими двумя молитвами — пропасть. Не в словах — в направлении. Первая смотрит наружу: убери обстоятельство. Вторая смотрит внутрь: измени меня. Первая ищет выход из трудности. Вторая ищет рост через трудность. И ученик из нашей истории — тот, который сказал «нет» — уже стоял по ту сторону этой пропасти. Он не просто терпел. Он понимал, зачем терпит. Он чувствовал, как внутри него что-то вырастает — именно здесь, именно в этой борьбе, именно потому что он держится. Не потому что нравится страдать. А потому что в этом страдании — строительство. Пустыня знала об этом. Пустыня вообще многое знала о человеке — о том, что в нём есть, когда снять всё лишнее. Когда нет ни развлечений, ни суеты, ни возможности убежать от себя. Только ты — и то, что внутри тебя. И то, что растёт или умирает внутри тебя каждый день. Именно поэтому в пустыню уходили. Не от мира — к себе. К тому, что в мире заглушено шумом — и слышно только в тишине. ________________________________________ — Теперь я узнал, что ты превосходишь меня. Великий опытный старец — человек, проживший в пустыне долгие годы, видевший многих учеников, прошедший свой путь борьбы — говорит молодому измученному монаху эти слова. Без зависти. Без горечи. С тихой радостью учителя, который увидел в ученике то, что хотел увидеть. Ты превзошёл меня. Не потому что победил искушение. Оно никуда не ушло. Борьба продолжалась. Та же ночь ждала его впереди — та же темнота, та же напряжённость, тот же внутренний жар. Но он научился в этом жаре не гореть — а закаляться. Он понял, чего просить. Не «убери». А «дай силы нести». И это — всё. Это и есть поворот. Тихий, незаметный снаружи — но внутри огромный. Как тот момент, когда корабль чуть меняет курс — и через сотни миль оказывается совсем в другом месте. ________________________________________ Что ты делаешь, когда тебе больно? Может быть — рядом кто-то предлагает помочь, убрать, облегчить. Добрый человек с искренним предложением. И рука сама тянется сказать «да». Но иногда — прежде чем согласиться — стоит остановиться. И тихо спросить себя: а что растёт в этой боли? Что строится здесь — чего не построится нигде больше? Что я нахожу в этом страдании — и не хочу терять? Может быть, ответ будет: ничего. Тогда — принимай помощь, проси облегчения, это разумно. Но может быть — ответ окажется другим. Может быть, ты услышишь внутри что-то тихое и твёрдое. Что-то, что скажет: нет. Я остаюсь здесь. Я нахожу плод в этом страдании. Дай мне не выход — дай мне терпение нести. — Дай мне, Господи, терпение в искушениях. Не убери. Дай терпение нести. ________________________________________ Источник: Древний Патерик, гл. 7, §§ 12, 23 Ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Feofan_Zatvornik/drevnik-paterik-per-svt-feofana-zatvornika/7

1 просмотров • 1 месяц назад

Вразумление через скорби

внутренняя сила вразумление испытания сильная личность

11:45

Клятва в гробнице

Бывало ли с тобой такое — когда ты ещё не успел совершить что-то непоправимое, но уже стоял на самом краю? Когда один шаг отделял тебя от пропасти, и ты это понимал, но всё равно делал этот шаг? Что останавливает человека в такие мгновения? Не всегда — собственная воля. Не всегда — страх. Иногда Господь посылает остановку совсем с той стороны, откуда её не ждёт никто. ________________________________________ Авва Иоанн Мосх и его ученик Софроний немало исходили в своих странствиях. В конце шестого — начале седьмого века они путешествовали по обителям Палестины, Сирии, Египта, Синая — везде, где жили подвижники, где теплилась живая монашеская жизнь. Они шли туда, где были живые свидетели — те, кто сам видел, слышал, пережил. «Луг Духовный» — не умозрительные рассуждения за письменным столом, а собрание подлинных историй, записанных из уст очевидцев. Каждая страница этой книги пахнет дорогой, пылью и живой человеческой болью. Эту историю авва Иоанн услышал в одном из монастырей Палестины. Рассказал её сам участник событий — уже пострижённый монах, немолодой человек с лицом, на котором годы покаяния оставили глубокий след: не скорбь, но ту особую тихость, которая бывает у людей, прошедших сквозь огонь и узнавших, что огонь этот — очищающий. — Я был другим человеком, — начал он. — Совсем другим. ________________________________________ В том городе жил некий человек из первых людей — богатый, уважаемый, из тех, кого знает весь город. И была у него дочь, девушка в самом цвете лет. Смерть пришла за ней внезапно — никто не ожидал, никто не готовился. Оплакали её, облачили в драгоценные одежды, по обычаю тех времён уложили рядом с нею немало ценного, проводили в гробницу за городом. А он жил поблизости. Знал об этой семье. Знал о похоронах. Знал, что девушка похоронена в богатых одеяниях. И вот, спустя два дня, когда ночь накрыла землю непроглядной тьмой, он вышел из дома. Пришёл к гробнице. Отодвинул камень. Вошёл. — Я не могу объяснить, что творилось в моей душе в ту ночь, — говорил он потом, много лет спустя, и голос его оставался ровным — той ровностью, которая даётся не забвением, а смиренным принятием своей собственной тёмной страницы. — Я был исполнен всяческого греха. Я не думал ни о Боге, ни о суде, ни о страхе. Во мне была только тьма — та, что сама себя не видит и не желает видеть. Таков бывает человек на самом дне падения. Не зверь — зверь хотя бы следует своей природе. Но существо, которое знает разницу между добром и злом — и выбирает зло осознанно, приглушив в себе всё, что могло бы воспрепятствовать. ________________________________________ И вот — когда он уже был в гробнице и сделал то, за чем пришёл, — она восстала. Мёртвая девушка открыла глаза. Встала перед ним. Пространство вокруг сгустилось, как воздух перед грозой, когда небо ещё ясно, но уже чувствуется в нём та неодолимая перемена, что не спрашивает у человека позволения. Он замер — не в силах ни бежать, ни двинуться с места, как бывает в страшном сне, когда тело отказывается подчиняться воле. И тихий голос наполнил гробницу. Не гром. Не грохот. Тихий голос — ровный, без гнева, без ужаса, без торжества над павшим. Только та непреходящая серьёзность того, кто уже находится по ту сторону времени и видит вещи в их настоящем свете. — Ты думаешь, Бог не видит? — сказала она. — Думаешь, сделанное во тьме остаётся во тьме? Он не мог говорить. — Выслушай меня, — произнесла она, — ибо Тот, Кто послал меня сюда, исполнен безмерного и неизречённого человеколюбия. Он всё претерпел ради нашего спасения. Он знался с мытарями. Он не погнушался блудницы. Он не отверг разбойника. Он был другом грешника. И принял крестную муку — ради нас всех. Он радостно примет в длани Свои и тебя, если ты покаешься и обратишься, ибо не хочет Он смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был. Слова падали в тишину гробницы — медленно, весомо, как капли воды, что точат камень не силой удара, но неотступностью. Каждое — с глубоким внутренним эхом. — Дай мне слово. Дай слово, что отступишься от своего позорного и гнусного ремесла. Что не вернёшься в дом свой. Что прямо отсюда пойдёшь в монастырь, постригёшься, покаешься в содеянном и будешь служить Христу. ________________________________________ Он плакал. Долго — потом он не мог точно сказать, как долго. Просил её снова и снова. Это были не слёзы страха — хотя страх был. Не слёзы от того, что его застигли за делом. Это были слёзы от того, что он увидел себя. По-настоящему увидел — может быть, впервые в жизни. Есть особый вид прозрения, которого человек обычно избегает всеми силами. Прозрение, в котором нет никакой возможности сказать себе «ну, в общем-то, я неплохой человек». Когда зеркало стоит прямо перед тобой, и в нём — ты весь, без прикрас, без оправданий, без смягчающих обстоятельств. Такое прозрение — невыносимо. И оно же — единственная точка, из которой начинается настоящее движение. Он дал слово. «Я сделаю не только что ты мне сказала, — поклялся он, — но уже сегодня не вернусь в дом свой и прямо отсюда пойду в монастырь.» Тогда она произнесла: — Одень меня, как я была одета. Он облачил её. И когда последняя складка одежды легла на место — она упала мёртвой. Так же тихо, как и восстала. ________________________________________ Он вышел из гробницы в ночь. Снаружи было то же небо, те же звёзды. Та же дорога. Тот же ветер. Но что-то изменилось — не снаружи, а там, внутри, где живёт то, что нельзя ни показать, ни объяснить, но что определяет, в какую сторону идёт человек. Он шёл в монастырь. Шёл, не останавливаясь, не оглядываясь. И каждый шаг по ночной дороге был не просто шагом ног по земле — он был отречением от прошлого, тем узким путём, который начинается не тогда, когда нам хорошо и мы умиротворённо решаем «пожалуй, надо жить иначе», а тогда, когда нас настигло и развернуло — самым неожиданным, самым неудобным, самым невозможным образом. Авва Иоанн выслушал его до конца. — Я укрепил его словами о покаянии и воздержании, — записал он потом. — И постриг его в монахи. Вот и всё. Без украшений. Без долгих комментариев. Блаженный Иоанн Мосх умел так — рассказать историю и отступить в сторону, дав ей говорить самой за себя. ________________________________________ Вот о чём эта история. Не о страхе — хотя страх был. Не о наказании — хотя то, что произошло в гробнице, могло бы стать судом. Могло — но стало иным. Стало приглашением. Она о том, как именно приходит к нам милость Божия. Не всегда — тихим голосом совести, когда мы спокойны и открыты, когда сидим в тишине и размышляем о духовном. Иногда — в самом тёмном месте, в самый тёмный момент. Когда мы уже переступили черту. Когда, казалось бы, поздно. Но вот парадокс, который подвижники Церкви знали хорошо и о котором говорили без устали: именно в этой точке — самой низкой, самой постыдной — иногда открывается возможность, которой не было, пока человек чувствовал себя достаточно хорошим. Пока мы чуть-чуть держимся, мы и чуть-чуть прячемся. Когда же падать больше некуда — исчезает последняя перегородка между человеком и его настоящим «я». И тогда — если только человек не захлопывается в отчаянии — становится возможным то самое движение, которое и называется покаянием. Мёртвая девушка не обличила его. Не прокляла. Она сказала ему о милосердии Бога — того Бога, Который не отверг разбойника на кресте, не отверг блудницу у ног Своих, не отверг никого, кто приходил к Нему с настоящим, живым, не словесным только раскаянием. И юноша — этот грешник, исполненный, как он сам говорил, всяческого греха — услышал. Не потому что был хорошим. Не потому что заслужил. А потому что пришёл тот час, когда он наконец увидел себя без прикрас. И увидев — не убежал в отчаяние, а позволил словам о милосердии войти в себя. Это и есть покаяние в том смысле, в котором понимала его Церковь. Не красивые слова, сказанные в подходящий момент, когда душа тепла и настроена на духовное. А тот внутренний переворот, который происходит в самом непредвиденном месте — и который меняет не поступки, а направление жизни. Когда человек разворачивается — весь, целиком — и идёт в другую сторону. ________________________________________ Блаженный Иоанн Мосх. «Луг Духовный». Глава 5. Источник: https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Mosh/lug-dukhovnyj/

1 просмотров • 2 месяца назад

Вразумление через скорби

вразумление за пределами логики истории из жизни покаяние (изменение)

Меня баба Тоня закодировала

А у меня вот какая история в жизни была... У моей подруги детства, Галины, пил старший брат, Саня ... Потерял семью, квартиру... Оставалась пока только работа. Он работал водителем. Неделю терпел, а в пятницу, вечером, набирал водки, закрывался в комнате рабочего общежития, где оказался после развода, и до вечера воскресения пил... Вскоре у Галины женился сын, брата она приглашать на торжество не хотела. Позвонила ему в далёкий Саратов, честно сказала, что не надеется на него. Александр помолчал, а потом выдавил из себя:" Я теперь не пью..." И рассказал удивлённой сестрице, что за история приключилась с ним. Год тому назад, в конце рабочей недели, он по обыкновению заперся у себя в комнате и распечатал бутылку... Выпил стакан, потянулся за скукоженным на тарелке солёным огурцом, и вдруг!!!... увидел сидящего напротив рогатого врага, злорадно усмехающегося, как показалось несчастному выпивохе. "Ну вот, - подумал Александр, - допился до чёртиков!" Молча встал и решил лечь, отоспаться. Упал на кровать в надежде, что после сна видение исчезнет. Но не тут-то было! Его вдруг схватили и бросили на пол чьи-то сильные руки. Вскинувшись, возмущённый пленник адовых сил решил показать, кто в его комнате хозяин. Он размахнулся и ударил кулаком прямо в ухмыляющуюся рожу. Но тут рогатому подоспела подмога, и эти мерзкие существа потащили его куда-то вон из комнатушки... Саня, как мог, сопротивлялся. Тёмные силы побеждали, они дотащили его до какого-то болота со зловонной жижей и намеревались утопить в нём. Бедняга бросил последний взгляд на вершину крутого обрыва перед болотом и вдруг увидел на краю этой кручи, на фоне ясного голубого неба, свою давно умершую бабушку Тоню... Здесь нужно заметить, что в семье моей подруги было четверо детей, и первенец Сашенька был любимцем строгой бабушки. Она держала в ежовых рукавицах семью своего сына — отца семейства, сноха была у неё в подчинении и даже моя подружка Галенька, единственная девочка среди мальчишек, любимица папы, не пользовалась её расположением... Лишь Сашеньке была иногда поблажка. Таков был каприз строгой воительницы. Так вот теперь эта покойная бабушка стояла на краю обрыва и горестно смотрела, как её Санюшку черти тащат в греховодную пучину. "Бабуля! — как в детстве закричал Александр, — помоги-и-ии!" Вдруг бабушка протянула страдальцу свою руку прямо с высоты и рука эта чудесным образом дотянулась до Саниной руки, крепко взяла его за пальцы и потянула - потянула к себе!... До вершины оставались считанные сантиметры, как откуда-то сверху пророкотал строгий, но всё равно добрый глас:" Спасён ты, раб Божий, за молитвы твоей бабушки. Живи, и впредь не поступай так, чтобы не случилось с тобой чего похуже..." Очнулся Саня в полной темноте. "Приснится же такое!"- подумал он, - слава Богу, утро." Голова гудела, хотелось пить. Он встал и включил свет... Взору его предстала дикая картина: в комнате всё перевёрнуто вверх дном, телевизор разбит, посуда валяется на полу, одеяло лежит у порога. Как выяснилось потом, прошло не два-три часа, как предположил Александр сначала, а два дня! Видение, на его взгляд, длилось несколько минут, ну поспал часик-другой, а где же он был остальное время?! Но память оставила ему только борьбу с нечистью, вид покойницы бабушки и строгий голос с неба... Следующую неделю по вечерам горемыка разбирал следы побоища в комнате и сгорал внутренне от стыда, что довёл себя пьянкой до белой горячки. Но время удивляться пришло в пятницу вечером, когда, налив привычным жестом стакан и поднеся его ко рту, он понял, что НЕ ХОЧЕТ ПИТЬ ЭТУ ГАДОСТЬ! ...С тех пор не пьёт, а на подковырки дружков, мол, закодировался, отвечает с усмешкой: "Да, меня бабушка Тоня, Царство ей Небесное, закодировала." Всё это рассказала мне моя подруга. На свадьбе Саша выпил немного шампанского. Вскоре женился сам, родилась дочка. С тех пор минуло лет двенадцать. Кодировка бабы Тони действует.)))

1 просмотров • 10 месяцев назад

Вразумление через скорби

алкоголь бабушка дети дочь животные покаяние сын

Схиигумен Мелхисидек

Два года я ежедневно после своих послушаний читал Неусыпаемую Псалтирь. Это такая особая традиция, когда в монастыре не прекращают молитву ни днем ни ночью, попеременно читая Псалтирь, а потом, по особым помянникам поминают множество людей о здравии и о упокоении. Моя череда приходилась на поздний вечер — с одиннадцати часов до полуночи. На смену мне приходил схиигумен Мелхиседек. Он продолжал чтение Псалтири до двух часов ночи. Отец Мелхиседек был удивительный и таинственный подвижник. Кроме как на службах, его почти не было видно в монастыре. На братской трапезе он появлялся только по праздникам. Но и за столом сидел, склонив голову под схимническим куколем, и почти ни к чему не притрагивался. Великая схима в Русской Церкви — это высшая степень отречения от мира. Принимая схимнический постриг, монах оставляет все прочие послушания, кроме молитвы. Ему, как и при монашеском постриге, вновь меняют имя. Епископы-схимники складывают с себя управление епархией, монахи-священники освобождаются ото всех обязанностей, кроме служения литургии и духовничества. Отец Мелхиседек появлялся под сводами небольшого и слабо освещенного Лазаревского храма, где читали Неусыпаемую Псалтирь, всегда за минуту до того, как часы на монастырской колокольне должны были пробить двенадцать. У царских врат он медленно клал три земных поклона и ждал, когда я подойду. Преподав мне благословение, он знаком отсылал меня, чтобы в одиночестве приступить к молитве. За целый год он не сказал мне ни слова. В древнем монашеском Патерике рассказывается: «Три монаха имели обыкновение ежегодно приходить к авве Антонию Великому. Двое из них вели с ним душеспасительные беседы, а третий всегда молчал и ни о чем не спрашивал. После долгого времени авва Антоний спросил у него: «Вот ты сколько времени ходишь сюда и почему никогда ни о чем не спрашиваешь?» Монах отвечал ему: «Для меня, отец, довольно и смотреть на тебя»». К тому времени я тоже понимал, как необычайно мне посчастливилось, что каждую ночь я могу хотя бы видеть этого подвижника. Но все-таки однажды я набрался смелости и дерзнул нарушить привычный ритуал. Более того, когда отец Мелхиседек, как обычно, благословил меня у царских врат, я отважился задать вопрос, с которым очень хотели, но не решались обратиться к нему, наверное, все послушники и молодые монахи в монастыре. История заключалась в следующем. Отец Мелхиседек до принятия великой схимы служил в монастыре, как все священники, и звали его игумен Михаил. Он был искусным и усердным столяром. В храмах и в кельях у братии до сих пор сохранились кивоты, аналои, резные рамы для икон, стулья, шкафы, прочая мебель, сделанные его руками. Трудился он, к радости монастырского начальства, с раннего утра до ночи. Однажды ему благословили выполнить для обители большую столярную работу. Несколько месяцев он трудился, почти не выходя из мастерской. А когда закончил, то почувствовал себя столь плохо, что, как рассказывают очевидцы, там же упал и — умер. На взволнованные крики свидетелей несчастья прибежали несколько монахов, среди которых был и отец Иоанн (Крестьянкин). Отец Михаил не подавал никаких признаков жизни. Все собравшиеся в печали склонились над ним. И вдруг отец Иоанн сказал: — Нет, это не покойник. Он еще поживет! И стал молиться. Недвижимо лежащий монастырский столяр открыл глаза и ожил. Все сразу заметили, что он был чем-то потрясен до глубины души. Немного придя в себя, отец Михаил стал умолять, чтобы к нему позвали наместника. Когда тот наконец пришел, больной со слезами начал просить постричь его в великую схиму. Говорят, услышав такое самочинное желание своего монаха, отец наместник, в свойственной ему отрезвляющей манере, велел больному не валять дурака, а поскорее выздоравливать и приступать к работе — раз уж помереть толком не смог. Но, как гласит то же монастырское предание, на следующее утро наместник сам, без всякого приглашения и в заметной растерянности, явился в келью отца Михаила и объявил ему, что в ближайшее время совершит над ним постриг в великую схиму. Это было так не похоже на обычное поведение грозного отца Гавриила, что произвело на братию чуть ли не большее впечатление, чем воскресение умершего. По монастырю разнесся слух, что наместнику ночью явился святой покровитель Псково-Печерского монастыря преподобный игумен Корнилий, которому в XVI веке Иван Грозный собственноручно отрубил голову, и сурово повелел наместнику немедленно исполнить просьбу вернувшегося с того света монаха. Повторюсь, это всего лишь монастырское предание. Но, во всяком случае, вскоре над отцом Михаилом был совершен схимнический постриг, и с тех пор он стал называться схиигуменом Мелхиседеком. Отец наместник дал схимнику очень редкое имя в честь древнего и самого таинственного библейского пророка. По какой причине наместник назвал его именно так, тоже остается великой загадкой. Хотя бы потому, что сам отец Гавриил ни на постриге, ни во все оставшиеся годы так ни разу и не смог правильно выговорить это ветхозаветное имя. Как он ни старался, но коверкал его нещадно. Причем от этого у него всякий раз портилось настроение, и мы боялись попасть ему под горячую руку. В монастыре знали, что в те минуты, когда отец Мелхиседек был мертв, ему открылось нечто такое, после чего он вновь восстал к жизни совершенно изменившимся человеком. Нескольким своим близким сподвижникам и духовным чадам отец Мелхиседек рассказывал, что он пережил тогда. Но даже отзвуки этого повествования были крайне необычными. И мне, и всем моим друзьям, конечно же, хотелось узнать тайну от самого отца Мелхиседека. И вот той ночью, когда в Лазаревском храме я набрался смелости впервые обратиться к схимнику, то спросил именно об этом: что видел он там, откуда обычно никто не возвращается? Выслушав мой вопрос, отец Мелхиседек долго стоял молча у царских врат опустив голову. А я все больше замирал от страха, справедливо полагая, что дерзостно разрешил себе нечто совершенно непозволительное. Но наконец схимник слабым от редкого употребления голосом начал говорить. Он рассказал, что вдруг увидел себя посреди огромного зеленого поля. Он пошел по этому полю, не зная куда, пока дорогу ему не преградил огромный ров. Там, среди грязи и комьев земли, он увидел множество церковных кивотов, аналоев, окладов для икон. Здесь же были и исковерканные столы, сломанные стулья, какие-то шкафы. Приглядевшись, монах с ужасом узнал вещи, сделанные его собственными руками. В трепете он стоял над этими плодами своей монастырской жизни. И вдруг почувствовал, что рядом с ним кто-то есть. Он поднял глаза и увидел Матерь Божию. Она тоже с грустью смотрела на эти многолетние труды инока. Потом Она проговорила: — Ты монах, мы ждали от тебя главного — покаяния и молитвы. А ты принес лишь это… Видение исчезло. Умерший очнулся снова в монастыре. После всего случившегося отец Мелхиседек полностью переменился. Главным делом его жизни стало то, о чем говорила ему Пресвятая Богородица, — покаяние и молитва. Плоды теперь уже духовных трудов не замедлили сказаться в его глубочайшем смирении, плаче о своих грехах, искренней любви ко всем, в полном самоотвержении и превышающих человеческие силы аскетических подвигах. А потом и в замеченной многими прозорливости и в деятельной молитвенной помощи людям. Видя, как он с совершенной отчужденностью от мира подвизается в невидимых и непостижимых для нас духовных битвах, мы, послушники, решались обращаться к нему лишь в самых исключительных случаях. К тому же его еще и побаивались: в монастыре знали, что отец Мелхиседек весьма строг как духовник. И он имел на это право. Его неукоснительная требовательность к чистоте души всякого христианина питалась лишь великой любовью к людям, глубоким знанием законов духовного мира и пониманием, насколько непримиримая борьба с грехом жизненно необходима для человека. Этот схимник жил в своем, высшем мире, где не терпят компромиссов. Но если уж отец Мелхиседек давал ответы, то они были совершенно необычны и сильны какой-то особой, самобытной силой. Однажды в монастыре на меня обрушилась лавина незаслуженных и жестоких, как мне представлялось, испытаний. И тогда я решил пойти за советом к самому суровому монаху в обители — схиигумену Мелхиседеку. В ответ на стук в дверь и на положенную молитву на порог кельи вышел отец Мелхиседек. Он был в монашеской мантии и епитрахили — я застал его за совершением схимнического правила. Я поведал ему о своих бедах и неразрешимых проблемах. Отец Мелхиседек выслушал все, неподвижно стоя передо мной, как всегда, понурив голову. А потом поднял на меня глаза и вдруг горько-горько зарыдал… — Брат! — сказал он с невыразимой болью. — Что ты меня спрашиваешь? Я сам погибаю! Старец-схиигумен, этот великий, святой жизни подвижник и аскет, стоял передо мной и плакал от неподдельного горя, что он воистину — худший и грешнейший человек на земле! А я с каждым мгновением все отчетливее и радостнее понимал, что множество моих проблем, вместе взятых, — не стоят ровно ничего! Более того, эти проблемы здесь же и совершенно ощутимо для меня безвозвратно улетучивались из души. Спрашивать еще о чем-то или просить помощи у старца уже не было нужды. Он сделал для меня все, что мог. Я с благодарностью поклонился ему и ушел. Все на нашей земле — простое и сложное, маленькие человеческие проблемы и нахождение великого пути к Богу, тайны нынешнего и будущего века — все разрешается лишь загадочным, непостижимо прекрасным и могущественным смирением. И даже если мы не понимаем его правды и смысла, если оказываемся к этому таинственному и всесильному смирению неспособными, оно само смиренно приоткрывается нам через тех удивительных людей, которые могут его вместить.

1 просмотров • 10 месяцев назад

Вразумление через скорби

алкоголь доброе слово животные за пределами логики испытания истории из жизни кротость молитва Папа покаяние простая радость семья смирение христианская любовь чудеса

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

Иван

Помню, как он впервые пришел к нам в храм: такой забавный мужичок-лесовичок. Небольшого роста, полный. Робко подошел ко мне и попросил поговорить с ним. Сказал, что тяжело болен, и жить ему осталось недолго. «Если сделать операцию, врачи говорят, проживу еще шесть месяцев, а если не сделать, то полгода», невесело пошутил он. «За свои 66 лет, я как-то никогда не задумывался ни о жизни, ни о смерти, а вот сейчас хочешь, не хочешь, а нужно готовиться. Помоги мне, батюшка!». Он стал часто приходить на службы, читал Евангелие. Регулярно причащался, но одного я никак не мог от него добиться. Очень уж мне хотелось, чтобы он покаялся. Не так, как часто говорят люди, приходя на исповедь. «Грешен». Спросишь: «В чем». Ответ: «Во всем». И молчок, «зубы на крючок». И как ты его не раскачивай, – ну не видит человек в себе греха, хоть ты его палкой бей. Мы каждый день молимся молитвами святых. А они себя самыми грешными считали. Читаешь: «Я хуже всех людей». Думаешь: «Что, даже хуже моих соседей»? Не понимаем, что чем выше поднимается в духовном плане человек, тем больше ему открывается его несовершенство, греховность натуры. Это как взять листок белой бумаги и поднести его к источнику света. С виду листок весь белый, а в свете чего только не увидишь: и вкрапления какие-то, палочки. Вот и человек, чем ближе к Христу, тем больше видит себя дрянью. Никак я не мог этой мысли Ивану донести. Нет у него грехов, и все тут. Вроде искренний человек, старается, молится, а ничего в себе увидеть не может. Долго мы с ним боролись, может, и дальше бы продолжали, да срок поджимал. Начались у Ивана боли. Стал он в храм приходить реже. По человечески мне его было жалко, но ничего не поделаешь. Бог его больше моего пожалел, – дал такую язву в плоть. Неужто было бы хорошо, если бы он умер внезапно, – во сне, например? Пришел из пивной, или гаража, лег подремать – и не проснулся. Болезнь дана была Ивану во спасение, и мы обязаны были успеть. Однажды звонок: «Батюшка, Иван разум потерял. Можно его еще хоть разочек причастить»? Всякий раз после причастия ему становилось легче. Поехали в его деревеньку. Дом их стоит на отшибе, метров за сто от всех остальных. Захожу и вижу Ивана. Сидит Иван на кровати, он уже не мог вставать, доволен жизнью, улыбается. Увидел меня, обрадовался, а потом задумался и спрашивает: «А ты как попал сюда? Ведь тебя же здесь не было». Оказывается метастазы, проникнув в головной мозг и нарушив органику, вернули его сознание по времени лет на тридцать назад: Он сидел у себя на кровати, а вокруг него шумел своей жизнью большой сибирский город, в котором он когда-то жил. Он видел себя на зеленом газоне в самом его центре, кругом неслись и гудели машины, сновал поток людей. Все были заняты своим делом, и никто не обращал внимания на Ивана. И вдруг он увидел напротив себя на этом же газоне священника, к которому он подойдет только через тридцать лет: «Неужели и ты был тогда в моей жизни»? Я решил немного подыграть ему и сказал: «Да, я всегда был рядом. А сейчас давай будем собороваться, и я тебя причащу». Он охотно согласился. За эти полгода Иван полюбил молиться. Через два дня, утром в воскресение перед самой Литургией я увидел его, входящим в храм. Он был в полном разуме, шел ко мне и улыбался: «Батюшка, я все понял, я понял, чего ты от меня добиваешься». И я, наконец, услышал исповедь, настоящую, ту самую, которую так ждал. Я его разрешил, он смог еще быть на службе, причастился, и только после этого уехал. Перед тем, как уехать, он сказал: «Приди ко мне, когда буду умирать». Я обещал. Наверное, через день мне позвонила его дочь: – Вы просили сообщить, – отец умирает. Он периодически теряет сознание. Я вошел к нему в комнату. Иван лежал на спине и тихо стонал. Его голова раскалывалась от боли. Я сел рядом с ним и тихонько позвал: – Иван, ты слышишь меня? Это я. Я пришел к тебе, как обещал. Если ты меня слышишь, открой глаза. Он открыл глаза, уже мутные от боли, посмотрел на меня и улыбнулся. Не знаю, видел он меня или нет? Может, по голосу узнал. Улыбнувшись в ответ, я сказал ему: – Иван, сейчас ты причастишься, в последний раз. Сможешь? Он закрыл глаза в знак согласия. Я его причастил и умирающий ушел в забытье. Уже потом его вдова сказала мне по телефону, что Иван пред кончиной пришел в себя. «У меня ничего не болит», сказал он, улыбнулся и почил. Отпевал я его на дому, в той комнате, где он и умер. Почему-то на отпевании никого не было. Видимо время было неудобное. Когда пришел отпевать, посмотрел на лицо Ивана, и остановился в изумлении: Вместо добродушного простоватого мужичка-лесовичка, в гробу лежал древний римлянин, и не просто римлянин, а римский патриций. Лицо изменилось и превратилось в Лик. Словно на привычных узнаваемых чертах лица, проступило новое внутреннее состояние его души. Мы успели, Иван… О, великая тайна смерти, одновременно и пугающая, и завораживающая. Она все расставляет по своим местам. То, что еще вчера казалось таким важным и нужным, оказывается не имеющим никакой цены, а на то, что прежде и внимания не обращали, становится во главу угла всего нашего бытия – и прошлого и будущего. Не нужно плакать об умерших, дело сделано, жизнь прожита. Нужно жалеть живых, пока есть время. А оно обманчиво, течет незаметно, и заканчивается внезапно. Там времени нет, там – вечность. Родственники Ивана почти не заходят в храм. Никто не заказывает в его память панихид и поминальных служб. Но я поминаю его и без них, потому что мы с ним за те полгода стали друзьями, а друзей просто так не бросают. отец Александр Дьяченко

1 просмотров • 10 месяцев назад

Вразумление через скорби

врачебные истории дочь животные истории из жизни мама молитва моя половинка Папа покаяние семья

Как я побывал на том свете

Священник Анатолий Першин, настоятель храма святителя Василия Великого в Осиновой Роще (Санкт-Петербургская епархия), музыкант, автор-исполнитель. "У меня две жизни — до встречи с Богом и после. А с Богом я встретился… на том свете. У меня была травма, в реанимации врачи меня откачивали, а тем временем душа моя вышла из тела и «с ветром полетела к неизведанным мирам», как поет Юрий Шевчук. Сам выход из тела был совершенно безболезненным. Но потом мне Господь в одну секунду показал мою жизнь, и я понял, что не сделал ни одного доброго дела, жил только для себя, что я эгоист, что всё в моей жизни было не так. И первое желание было: рвануть вниз, обратно, и всё исправить. И чувство: «Я понял!» Но когда я захотел это сделать, то ощутил, что у меня нет ни рук, ни ног — всё чувствую, мыслю, но у меня нет тела. Это было очень необычно, и я испугался. Однако у Господа, видимо, был свой промысл: этим несчастным случаем Он меня остановил. Я родился в деревне. Писал стихи, музыку. Я искал Бога, но не мог Его найти. Все, что я видел — иконы, как бабушки молились… В нашем доме икон не было, у нас были все коммунисты. Хотя уже потом я узнал, что родители были крещёными, а мать потихоньку молилась, только никому об этом не говорила. Меня крестила бабушка. Самостоятельно, без священника — я толком даже не знал об этом. Только смутно помню, как она меня окунает в какой-то тазик. А дополнился чин Крещения Миропомазанием уже в возрасте 33-х лет. Через некоторое время после клинической смерти. Это было в Никольском соборе Санкт-Петербурга. Но до встречи с Богом были «предтечи»: ко мне приходили люди, как некие вестники. Помню, пришёл человек, рассказывал, что уверовал в Бога, а я ему доказывал, что Бога нет. Я был такой умный! Читал философов, интересовался всякими религиями, считал, что дурят они людям головы, что есть реальный мир и надо жить по его законам. Мой собеседник тогда ушёл печальный — он хотел поделиться со мной, как друг, самым главным своим трепетом, а я его обломал. Разные происходили случаи, как будто Господь меня предупреждал. Думаю, с каждым человеком это происходит. Мы просто невнимательно относимся к действительности. А ведь мы где угодно можем встретить предупреждения, но мы их просто не замечаем. Но всё, что происходило там, откуда я вернулся, запечатлелось в моей памяти. И у меня было понимание, для чего. Постепенно я стал об этом рассказывать, говорил: «Люди, вы не представляете — ад начинается здесь, вот сейчас». Я призывал не грешить, а меня считали сумасшедшим. Я везде видел зачатки ада — на улице, в телевизоре, в отношениях с людьми. Люди впитывают это, для них это нормально, а я уже не мог, мне было больно. Это очень трудно описать, это, как дыхание. У меня было обострённое ощущение греха: я видел, как он начинается — в самом себе, в людях… и мне становилось плохо. И все время хотелось предупредить людей. Приходилось насильно возвращать себя к нормальным человеческим ощущениям — я же все-таки жил серди людей. Я пытался как бы «приземлиться». В прошлой жизни я отрицал Церковь как институт, считал, что это музей, что эти обряды не имеют никакого отношения к реальной жизни, что сейчас нужна какая-то новая религия. Поэтому в храмы я даже не заходил. А после встречи с Богом мне целые миры открывались, вселенные. До этого я не знал, что Господь везде, что Он во мне. Это только через горький опыт стало ощущаться. Однажды — уже после истории с клинической смертью — мне было очень плохо. И Юра Шевчук, с которым мы дружим еще с середины 1980-х, отвёз меня к своим знакомым в Военно-медицинскую академию. Там мне сказали, что с такой кровью люди не живут. Тогда Юра сказал: «Я был на гастролях в Архангельске и встретился там с одним игуменом, он меня пригласил к себе в монастырь. Давай тебя туда отправим». Так я оказался в Антониево-Сийском монастыре. И получил исцеление на мощах преподобного Антония Сийского. Я всё яснее понимал, зачем Господь вернул меня с того света. Главное, я понял, что существует спасение, что в этом мире можно спастись. Как будто в меня вложили какую-то программу, дали направление, куда надо идти — на свет. Тогда, думаю, и начался мой путь к тому, чтобы стать священником. Хотя сам я этого конечно, еще не знал, и на этом пути предстояло пройти еще через много испытаний и чудес. Я благодарен Богу за то, что Он меня заставил с Собой встретиться. Я понял, что Он это сделал из любви. Как хирург, который видит, что у пациента аппендицит вот-вот лопнет, и человек от этого гноя погибнет. И тогда хирург делает разрез, удаляет этот аппендицит, у пациента потом всё заживает, и вот он уже готов бежать куда-то. Но куда? Грешить? А ведь Господь вкладывает в человека понимание, знание. И ему важно это знание применить. Бог каждого человека посещает в свой срок. И я не осуждаю человека, например, семидесяти лет, если он в Бога не уверовал. Ведь это может произойти завтра, или за секунду до смерти… Сейчас мне 60 лет. Я считаю, что у меня очень мало духовных достижений, но всё-таки я стал ближе к сути. Как будто меня переформатировали, настроили, как приёмник. И очень важно удерживать волну — только она ушла, ты ручку — раз! — и повернул в нужное положение. Нельзя расслабляться: чуть в сторону, и начинает вещать вражеская радиостанция. Мне очень жалко людей, и моя задача как священника — максимально им помочь. Мне кажется, что на том свете мне открыли истину: спасение в миру — это служение Богу и людям, служение Богу через людей, через добрые дела. И когда я в своём храме выхожу на амвон, у меня такое чувство, что передо мной моя семья".

1 просмотров • 10 месяцев назад

Вразумление через скорби

бабушка врачебные истории животные истории из жизни исцеление мама покаяние семья

Печать сатаны

Главный хирург госпиталя Колумбийского университета, Dr. Craig R. Smith, в своем обращении к выпускникам школы Портледж, назвал четыре основных причины, приводящих к гибели среди молодежи. В один ряд он поставил управление машиной под действием алкоголя или наркотиков, езду без ремней безопасности, ожирение и … татуировки. Если первые три не вызвали никакой реакции в зале и были понятны каждому, то после того, как он назвал четвертую причину, в зале раздался легкий шум. На что он сказал: «Не удивляйтесь, татуировка – это ваш VIP билет в смерть». Когда мы берем в руки любой документ, то чтобы удостовериться в его подлинности и авторстве, мы всегда ищем печать, которая точно назовет нам того, кем был заверен данный документ. Татуировка в истории человечества играла роль печати. Татуировка определяла, к какому племени относится краснокожий и какое место в этом племени он занимает. Татуировка определяла номер барака, к которому приписан узник концлагеря, а также номер его личного дела. Татуировка определяла принадлежность к воровскому миру и для знающего человека рассказывала всю уголовную историю владельца рисунков. Точно также и сегодняшние татуировки красноречиво рассказывают о том, каким греховным страстям служит молодой человек, украсивший свое тело разноцветными рисунками. Часто человек, не понимая, что он делает, движимый для него неведомой силой, решает нанести на себя рисунок, который, как ему кажется, украсит его, сделает его более привлекательным, придаст ему сил. На самом деле он наносит на себя печать, явно указывающую, каким страстям он наиболее подвержен, будь то гордость, блуд, жажда славы, богохульство, зависть… Вслед за одной татуировкой появляется вторая, третья, все более изощренные и свидетельствующие о дальнейшем греховном падении и верном служении своим похотям и страстям. Обычно это продолжается до тех пор, пока человек не наносит рисунки черепа — символа смерти и змея — изображение своего повелителя. Свершилось, печать удостоверяет, что душа человеческая отдана зверю, и зверь может прийти и забрать свое. VIP билет в смерть выписан. Однажды я увидел у моего знакомого – монаха – забинтованую руку. Я спросил, что случилось. — Ничего страшного, – ответил он, – я просто срезаю татуировку, сделанную в юности. — Как срезаешь? — Бритвой срезаю кусок кожи, жду неделю, пока рана затянется, а потом срезаю следующий кусок. — Зачем, ведь она же была почти не видна под рукавом? — Я не хочу на себе иметь печать сатаны, – был его ответ.

1 просмотров • 10 месяцев назад

Вразумление через скорби

животные покаяние семья

Показано 1-9 из 28 рассказов (страница 1 из 4)