Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Смерть праведника

В те далёкие времена, когда египетская пустыня ещё хранила в своих песчаных объятиях тысячи подвижников, когда память о великих отцах — Антонии, Макарии, Пахомии — была ещё свежа в сердцах их учеников, жил один из величайших пустынников своего времени. Звали его Сисой, и слава о его святости разошлась по всему христианскому миру так широко, что многие называли его вторым Антонием Великим. Шестьдесят лет прожил авва Сисой в той самой горе, где некогда подвизался преподобный Антоний. Он поселился там после того, как великий отец пустынников уже отошёл ко Господу, словно принимая от него эстафету святости. И гора эта, овеянная молитвами и слезами первого пустынника, приняла нового подвижника с тихой радостью. Здесь, среди безмолвия скал и песков, где не было ничего, кроме неба над головой и каменистой земли под ногами, старец Сисой творил своё невидимое делание, восходя день за днём по лестнице духовного совершенства. Жизнь его была столь проста и безыскусна, что казалось — нет в ней ничего особенного. Молитва, труд рук своих, скудная пища, краткий сон на голой земле. Но в этой простоте скрывалась великая глубина. Старец достиг такого смирения, что считал себя последним из людей, такой чистоты сердца, что видел Бога в каждом творении, такой непрестанной молитвы, что имя Иисусово стало биением его сердца. Ученики приходили к нему издалека, жаждущие научиться тайнам духовного делания. И он принимал их с отеческой любовью, но учил не столько словами, сколько самой жизнью своей. Один его взгляд мог сказать больше, чем тысячи поучений. Одно его молчание было красноречивее любых речей. Братия видели в нём живой образ евангельского совершенства, и многие говорили, что если кто хочет увидеть, каким должен быть истинный монах, пусть посмотрит на Сисоя. Но вот настало время, когда даже это крепкое тело, закалённое долгими годами поста и бдения, начало сдавать. Старец почувствовал приближение смерти — не со страхом, но с тихой радостью человека, который всю жизнь готовился к этой встрече. Он не боялся смерти, ибо для него она была не концом, а началом, не разлукой, а встречей с Тем, к Кому всю жизнь стремилась его душа. Ученики собрались вокруг одра своего духовного отца. Они видели, как день за днём тело его слабеет, как угасает земная жизнь в этом теле, некогда столь крепком и выносливом. Но вместе с тем они замечали нечто удивительное: чем больше умирало тело, тем более просветлённым становилось лицо старца. Словно по мере того, как истончалась завеса плоти, всё яснее проступало нечто иное, небесное, вечное. В те последние дни авва Сисой почти не говорил. Он лежал с закрытыми глазами, и губы его едва заметно шевелились — молитва Иисусова не прекращалась даже сейчас, на пороге вечности. Иногда он открывал глаза, и ученики видели в них такую глубину, такой мир, что сердца их исполнялись одновременно и скорби о предстоящей разлуке, и утешения от созерцания этой небесной тишины. И вот наступил последний час. Братия окружили одр старца, преклонив колени. Они молились, плакали, готовясь проводить своего учителя в последний путь. Келья была полна скорби расставания, но в этой скорби уже светилась надежда. Потому что все они знали: не навсегда уходит от них авва Сисой, лишь переходит в иной чертог, откуда будет молиться за них, своих духовных чад. Внезапно старец открыл глаза. Но это был уже не тот взгляд, который они видели прежде. Глаза его светились таким неземным светом, что братия невольно содрогнулись. Лицо Сисоя просияло — и это сияние было не от свечей, горевших в келье, не от утреннего солнца, пробивавшегося сквозь узкое оконце. Это был свет изнутри, свет души, встретившей нечто такое, от чего весь мир преобразился. — Вот пришёл авва Антоний! — произнёс старец, и голос его, только что едва слышный, зазвучал с удивительной силой. Ученики переглянулись. Они ничего не видели, кроме стен тесной кельи и друг друга. Но старец видел то, что было закрыто от их глаз. Он видел великого отца пустынников, своего предшественника, жившего в той же самой горе за много десятилетий до него. Он видел того, чьим стопам следовал всю свою жизнь. — Вот лик пророков! — продолжал Сисой, и глаза его следили за чем-то невидимым, что происходило в пространстве кельи. — Вот лик апостолов! Братия застыли в благоговейном страхе. Они понимали: разверзлись небеса, и старец видит то, что обещано праведным. Он видит тех, о ком читал в Священном Писании, о ком молился всю жизнь, с кем теперь суждено ему пребывать вовеки. Лицо старца всё более просветлялось. Сияние, исходившее от него, становилось таким ярким, что некоторые ученики не могли смотреть на него прямо — словно на солнце в полдень невозможно смотреть незащищёнными глазами. И в этом свете было нечто неописуемое: не просто яркость, но какая-то особая чистота, святость, благодать. — Вот и Ангелы пришли взять меня, — сказал авва Сисой, и слова эти прозвучали так торжественно, так радостно, что ученики, несмотря на слёзы, невольно улыбнулись. — Но я прошу ещё немного времени на покаяние. Эти слова поразили учеников больше всего. Вот он, старец, шестьдесят лет проживший в пустыне, достигший такой святости, что сам Господь посылает за ним Ангелов, — и он просит времени на покаяние! Он, который всю жизнь каялся, который ни одного дня не проводил без слёз о своих грехах, который достиг такой чистоты, что удостоился видеть небесные силы! — Авва, — осмелился сказать один из учеников, — неужели ты нуждаешься ещё в покаянии? Старец перевёл на него взгляд, полный такой глубокой мудрости, такого смирения, что инок невольно опустил глаза. — Истинно не знаю, — ответил Сисой, — сотворил ли я хоть начало покаяния. В этих словах заключалась вся суть его подвига. Вот она, вершина смирения: человек, которого весь христианский мир почитает как святого, сам считает, что едва начал путь покаяния. Человек, к которому приходят за советом издалека, сам полагает себя последним грешником. Это не было лицемерием, не было ложным самоуничижением — это было подлинное видение себя в свете Божием, когда всякая праведность кажется недостаточной, когда всякое делание представляется малым перед величием Божией святости. Ангелы, видимые старцем, ждали. Они не торопили его, но и время земное истекало. Тело Сисоя уже не могло больше удерживать душу — слишком силён был зов вечности, слишком близок был Господь. И всё же старец молился, просил ещё мгновения, ещё вздоха, ещё одного «Господи, помилуй», чтобы войти в вечность чуть более достойным, чуть более очищенным. Братия стояли вокруг, свидетели этой поразительной картины. Они видели, как душа святого восходит к Богу, как небо склоняется к земле, как вечность вторгается во время. И в этом видении было для них великое утешение и великий урок. Утешение — потому что они увидели воочию, что праведников действительно встречают Ангелы, что обетования Божии истинны, что есть воздаяние верным. Урок — потому что поняли: даже на вершине святости нужно смирение, даже у врат рая нужно покаяние, даже в час смерти нужна молитва. Сияние на лице старца достигло такой силы, что казалось — вот-вот лицо его совсем преобразится, станет подобным солнцу, как было с Моисеем на Синае или с Господом на Фаворе. И в этом свете ученики увидели нечто большее, чем просто своего учителя. Они увидели образ того, чем должен стать каждый человек. Они увидели, куда ведёт путь подвига, молитвы, смирения. Они увидели, что обещано тем, кто оставляет всё ради Христа. — Господи, в руки Твои предаю дух мой, — прошептал наконец авва Сисой, повторяя последние слова Самого Спасителя на кресте. И в этот миг лицо его засияло так, что вся келья наполнилась светом. Ученики закрыли глаза, ослеплённые этим сиянием. А когда через мгновение открыли их вновь, увидели: старец лежит тихо, с улыбкой на устах, а на лице его застыло выражение такого мира, такой радости, какой не бывает у живых. Душа его отошла — но не во тьму, а в свет. Не в одиночество, а в ликование святых. Не в небытие, а в полноту бытия. Братия опустились на колени и долго молились над телом своего духовного отца. Они плакали, но слёзы эти были не только скорбью. В них была и радость — радость за старца, достигшего цели. В них была и благодарность — благодарность за то, что им довелось знать такого человека, учиться у него, быть свидетелями его святости. В них была и надежда — надежда на то, что и для них открыты те же врата, что для них уготовано то же блаженство, если только будут они верны тому пути, который показал им авва Сисой. Весть о преставлении великого старца разнеслась по всей пустыне. Приходили монахи из дальних скитов, приходили миряне из ближних селений, приходили даже те, кто никогда не видел Сисоя живым, но слышал о его святости. И все они, глядя на его светлое, умиротворённое лицо, уходили утешенными и укреплёнными в вере. Так передавалась эта история из поколения в поколение, от учителя к ученику, от отца к сыну. И каждый, кто слышал её, получал урок о том, что есть истинное смирение, что значит быть готовым к встрече с Богом, как провожают праведников из этого мира в мир иной. История эта учила: не бойтесь смерти, если жизнь ваша была со Христом. Не страшитесь часа последнего, если дни ваши были наполнены молитвой. Не трепещите суда, если сердце ваше хранило покаяние. И до сих пор, спустя века, когда православные христиане вспоминают об авве Сисое, они вспоминают не только его подвиги, не только его учение, но прежде всего — тот последний час, когда лицо его просияло как солнце, когда он увидел Ангелов и святых, когда небо открылось над его смертным одром. Потому что в этом часе заключена главная истина нашей веры: смерть побеждена, врата рая отверсты, и праведников действительно встречают Ангелы Божии. Источник: Алфавитный Патерик, "Об авве Сисое Великом"

1 просмотров • 2 недели назад

Смиреномудрие

10:35

Авва Макарий и две жены

В те далёкие времена, когда египетская пустыня была усеяна кельями подвижников словно небо звёздами, когда тысячи искателей Бога оставляли мирскую суету ради безмолвия и молитвы, жил в этой выжженной солнцем земле великий старец по имени Макарий. Слава о его святости разнеслась далеко за пределы Скита — говорили, что он творит чудеса, что бесы бегут от одного его взгляда, что ангелы посещают его келью. И действительно, авва Макарий достиг такой высоты духовной, что казалось — выше уже некуда. Пятьдесят лет провёл он в пустыне. Пятьдесят лет непрестанного подвига, когда каждый день начинался с молитвы и заканчивался ею, когда пост был столь строг, что тело его превратилось в высохшую тростинку, гнущуюся под дуновением ветра. Он спал на голой земле, владел лишь рваной рясой да плетёной корзиной для рукоделия. К нему приходили за советом епископы и простые миряне, монахи-новоначальные и опытные старцы. Всем он подавал слово назидания, всем помогал нести их крест. И вот однажды, когда старец Макарий стоял на молитве в своей келье, освещённой лишь слабым светом глиняного светильника, когда губы его шептали привычные слова псалмов, а сердце возносилось к Богу в безмолвном созерцании, — вдруг келья наполнилась светом. Не тем мерцающим светом лампады, что едва разгоняет тьму, а светом ярким, чистым, от которого не болят глаза, но напротив — душа наполняется невыразимой радостью и покоем. Макарий поднял голову и увидел перед собой Ангела Божия. Лик его сиял кротостью и величием, а крылья, сложенные за спиной, казалось, были сотканы из самого света. Старец пал ниц, ибо привык он к смирению более, чем к каким-либо видениям, но Ангел сказал ему: — Макарий, Господь видит труды твои и подвиг твой, видит молитвы твои и пост. Но знай: ты не достиг ещё меры двух жён, живущих в городе. И исчез Ангел, оставив старца в недоумении и смятении. Две жены? В городе? Какая мера духовная может быть у мирских женщин, погружённых в заботы житейские, в суету, в попечения о доме и семье? Он, Макарий, пятьдесят лет изнурявший плоть постом, проводивший ночи без сна в молитве, победивший все страсти — и ему говорят, что какие-то женщины превзошли его? Но авва Макарий был не из тех, кто поддаётся гордости или обиде. Напротив, в сердце его зародилась жажда узнать: в чём же их превосходство? Чему он, опытный подвижник, может научиться у простых мирянок? Ибо истинное смирение проявляется именно в готовности учиться у всех — будь то великий старец или малое дитя. На следующее утро, когда солнце только начало подниматься над песками, окрашивая небо в розовые и золотые оттенки, Макарий вышел из своей кельи и направился к городу. Путь был неблизкий — несколько часов по раскалённой пустыне, где каждый шаг давался с трудом, где песок обжигал босые ноги, а солнце било в голову безжалостно. Но старец шёл, опираясь на посох, шёл с молитвой на устах и с горячим желанием в сердце — найти этих жён и понять тайну их духовной высоты. Когда он вошёл в город, шум и суета мирской жизни показались ему почти невыносимыми после долгих лет безмолвия. Торговцы кричали, зазывая покупателей, дети бегали и смеялись, женщины сплетничали у колодца, мужчины спорили о делах. Всё это пёстрое многоголосие мира, от которого он бежал когда-то, теперь окружило его вновь. Но Макарий шёл, спрашивая прохожих, нет ли в городе двух жён, известных своей добродетелью. Наконец ему указали на небольшой дом на окраине. Дом был простой, небогатый, но чистый и ухоженный. Макарий постучал в дверь, и вышли к нему две женщины средних лет. Увидев старца в монашеской рясе, изможденного постом и пустынной жизнью, они низко поклонились ему и пригласили войти. — Отче святой, — сказали они, — какая радость, что ты посетил наш дом! Чем можем послужить тебе? Макарий же, севший на простую скамью, устремил на них проницательный взгляд своих глубоких глаз и спросил: — Расскажите мне, дочери, о жизни вашей. Как проводите вы дни свои? Какие подвиги совершаете? Женщины переглянулись в недоумении. — Какие подвиги, отче? Мы простые жены, замужем за двумя братьями. Живём в одном доме, ведём хозяйство, растим детей. Ничего особенного мы не делаем. Но старец настаивал: — Нет, расскажите подробнее. Ангел Божий сказал мне, что вы достигли такой меры духовной, до которой я ещё не дошёл. Хочу научиться у вас. Женщины ещё больше смутились. Они долго отказывались, говоря, что недостойны такой чести и что, верно, произошла какая-то ошибка. Но Макарий был непреклонен в своём желании узнать истину. И тогда, наконец, они начали рассказывать. — Отче, — сказала одна из них, — мы вышли замуж за братьев пятнадцать лет назад. С тех пор живём в одном доме, делим все заботы и труды. И вот что мы можем сказать: за все эти пятнадцать лет мы ни разу не поссорились друг с другом. Ни одного грубого слова не сказали одна другой. Ни одного злого помысла не допустили в сердце. — Более того, — продолжила другая, — мы с самого начала решили: как только почувствуем, что начинается раздражение или обида, мы сразу же открываем друг другу сердце. Мы просим прощения, мы молимся вместе, мы не даём злу укорениться в душе. — И ещё, — добавила первая, — мы договорились каждый день, среди всех наших трудов и забот, находить время для молитвы. Когда готовим пищу — молимся. Когда стираем бельё — молимся. Когда укладываем детей спать — молимся. Мы поняли, что Бог не требует от нас оставить семью и уйти в пустыню. Он хочет, чтобы мы прямо здесь, среди кастрюль и пелёнок, среди криков детей и забот о хозяйстве, хранили память о Нём. — А ещё мы решили, — продолжила вторая, — что пока не научимся любить друг друга по-настоящему, мы не имеем права даже думать о том, чтобы идти в монастырь. Мы говорили себе: вот когда проживём всю жизнь в мире и любви, когда воспитаем детей, когда исполним долг свой перед мужьями и семьёй — тогда, может быть, на старости лет мы уйдём в обитель. Но сейчас наше место здесь, и здесь мы должны искать Бога. Макарий слушал, и в сердце его происходило нечто удивительное. Он, проведший пятьдесят лет в пустыне, думал, что знает всё о молитве, о подвиге, о пути к Богу. Но вот перед ним сидели две простые женщины, которые открыли ему иную сторону духовной жизни — сторону, о которой он почти забыл. Да, он молился часами, стоя на коленях в келье. Но не случалось ли, что в его сердце закрадывалась гордость? Не думал ли он порой, что его подвиг больше, чем у других? А эти жены — они молились среди грохота кастрюль и детского плача, они хранили мир в сердце среди тысячи ежедневных искушений раздражительности и обиды. Он мог уйти от людей, скрыться в пустыне, где никто не раздражал его и не искушал. А они жили бок о бок, день за днём, год за годом, и хранили любовь. Да, его подвиг был велик — но и их подвиг был велик, просто иного рода. Старец Макарий встал, низко поклонился женщинам и сказал: — Истинно говорю вам, дочери: вы преподали мне великий урок. Я думал, что спасение только в бегстве от мира, в пустыне и безмолвии. Но вы показали мне, что можно идти к Богу и среди мира, если хранить в сердце мир и молитву. Благословен Бог, пославший меня к вам! И возвратился авва Макарий в свою пустыню, но уже иным человеком. Он понял, что святость не в месте, а в устроении сердца. Что Богу нужна не столько внешняя аскеза, сколько внутренняя чистота. Что любовь к ближнему и мир с ближним — это и есть главный подвиг, где бы ты ни находился: в келье ли пустынной или в городском доме, среди ли безмолвия или среди шума семейной жизни. С тех пор, когда к нему приходили за советом миряне, живущие в миру, он всегда рассказывал им эту историю. И говорил: «Не думайте, что спасение только для монахов. Храните мир друг с другом, молитесь среди трудов ваших, и достигнете той же меры духовной, что и великие пустынники». Так передавалась эта мудрость из поколения в поколение, утешая тех, кто не может оставить мир, но хочет жить для Бога. И в этом — великая милость Божия: что путь к Нему открыт для всех, и каждый может идти этим путём, в каком бы звании ни находился. ________________________________________ Источник: Отечник святителя Игнатия (Брянчанинова), раздел "Об авве Макарии Египетском" Ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Ignatij_Brjanchaninov/otechnik/58

1 просмотров • 1 месяц назад

Смиреномудрие

внутренняя сила вразумление истории из жизни кротость молитва простая радость семья смирение

Как монах занемог.

Однажды монах Дионистиатского монастыря по имени Анфим зашел в больницу обители, чтобы навестить одного новопостриженного монаха, который занемог сразу же после пострига. Чтобы утешить страждущего, он рассказал ему следующую историю из своего личного опыта. «Имей, брат, надежду на Владычицу нашу Богородицу, великую Врачевательницу и неустанную Заступницу всех монахов. Выслушай происшедшее со мной, дабы понять Ее неизмеримое заступничество. Когда я был в твоем возрасте, лет двадцати пяти, и, как и ты, недавно принял постриг, то тоже тяжко занемог. На долгое время недуг превратил меня в калеку. Не знаю даже, что это была за болезнь: ревматизм или что-нибудь Другое, но все мое тело сковывало какое-то бессилие. Для передвижения я использовал костыли. Более того, словно этого было мало, помрачались также мои очи, и я с трудом различал предметы. Ко мне пришли два доктора, провели обследование, но помочь ничем не смогли. Чем больше времени проходило, тем хуже становилось мое состояние. День и ночь я лил слезы и говорил: — Боже мой, что же это на меня нашло?! Быть может, я самый грешный?! Едва постриженный монашек, слепой и парализованный, я лежу в больнице, а меня обслуживают старцы?! Лучше мне умереть! Многие братья советовали мне податься в мир, чтобы меня осмотрели более опытные доктора. Однако один из иноков нашей обители, очень уважаемый и благочестивый, подошел однажды ко мне и сказал: — Послушай, дитя мое! Ты знаешь, что в нашем монастыре находится, древняя чудотворная икона «Акафистная». Она является даром императора Алексея III Комнина основателю нашего монастыря преподобному Дионисию. На ее серебряной ризе! и на древе и поныне сохраняются надписи, Свидетельствующие о том, что этот образ является тем самым, который патриарх Сергий обносил вокруг стен града Константинополя, что и спасло его от персов и аваров в 626 году. Именно перед этой иконой впервые пропели Акафист, благодаря Пресвятую Богородицу за спасение, наши отцы и матери. Предание гласит, что это одна из семидесяти икон, написанных самим евангелистом Лукой. Помимо этого, она неоднократно источала благоуханное миро. Итак, пойди и ты, пади пред ней и с горячей верой и слезами попроси у Нее исцеления, и увидишь, что Приснодева Мария, как страждущая Мать, помилует и тебя. Эти слова придали мне силы, укрепили мою веру, и я всей душой обратился к Пресвятой Деве Марии, моля Ее о милости и подкрепляя свои молитвы горячими слезами. Накануне праздника иконы, в пятую субботу Великой Четыредесятницы, я пошел в церковь и пробыл там всю ночь. О, как долго я молился перед Ее святым образом! Прямо на том месте, истощенный и уставший, я и уснул. И, о чудо! — Я увидел облаченную во все золотое Богородицу, в лучезарном свете, всю сверкающую от сияния и славы. Она стояла в воздухе на высоте в два локтя и спокойным взглядом смотрела на меня. Затем Она открыла медоточивые уста и произнесла: — Почему ты плачешь, чадо Мое Анфим? — Как же мне не, плакать, Преблагая Мать?! Неужели Ты не видишь моего убожества, чем я стал? — Не плачь, а помышляй о своем спасении. Сказав это, Она благословила меня и вознеслась ввысь. Я тут же проснулся. Протираю глаза и… вижу горящие лампады! Напрягаюсь, стараясь подняться и… свободно встаю и иду! Тут я сразу все понял. Пресвятая Богородица совершила чудо, Она полностью исцелила меня.. О, какую радость испытал я тогда, сколько слез благодарности пролил, сколько гимнов воспел — этого невозможно описать! Вскоре церковник отворил храм и, увидев меня стоящим на ногах, не поверил своим глазам. Когда монахи узнали, что я здоров, все от глубины души прославили Господа и Его Пречистую Матерь за Их бесконечную любовь и заступничество».

1 просмотров • 6 месяцев назад

Чудеса веры

врачебные истории доброе слово животные за пределами логики истории из жизни мама простая радость семья христианская любовь чудеса

Тайна.

Нашей тайной истории уже 15 лет. Я расскажу её, потому что муж уже знает, а значит - можно. Перед родами я лежала на поддержке 26 дней - это был мега-отпуск перед бессонными ночами. Со мной в палате лежала Оксана - 21 год, хорошенькая, среднего достатка, живёт с родителями, ребёнок не запланированный, отец не рад и замуж не зовёт - обычная ситуация, и она не видела в ней катастрофы, как-то и не говорили мы об этом. Сказала только раз, что мама её хочет внучку, а папе всё-равно кого на велике учить ездить. Мы много общались, сдружились, вместе ели вкусняхи. Однажды утром на осмотре врач спросил у неё: - Вы не передумали? - Нет, - ответ был твёрдым. - Медсестра принесёт бланк. По закону вам будут даны 6 месяцев, чтобы передумать. Я о чем-то подумала, но боялась спрашивать. Перед обедом медсестра занесла документы и Оксана их заполнила. От мыслей у меня уже трещала голова и я не могла больше молчать: - Что это? - Отказная. - Почему!? Вы же вырастите, родители помогут, ты молодая, сильная. Ты что!? - Нарожаю еще! А сейчас не вовремя, не нужен он мне! И знаете, ответ был холодным..., не было в нём горя, жалости к ребёнку, не было слёз, она даже не отвернула от меня взгляда, а я всё смотрела и ждала когда же она заплачет - тут-то я и смогу её переубедить! А она не плакала. Больше мы с ней не гуляли, почти не говорили. А я начала мечтать, как бы мне забрать этого ребёночка к себе. После первой ночи раздумий, не зная куда идёт это её заявление, я с утра пошла к своему врачу. Рассказала как есть и мы пошли к заведующему родильным отделением. И там рассказала. Пошли к главврачу. Тут только я озвучила всё: - Можно так сделать, что это я его родила, а она... и не рожала. Я не знаю как, но так чтобы совсем мой? Чтобы мужу и родственникам этого всего не объяснять, просто - я родила двоих и всё! - а у меня было жуткое многоводие, и эта идея казалась мне очень даже отличной. Врачи рты пооткрывали. Главврач закатил глаза. - Что вы, милочка! Это же нарушение закона! Мне из-за вас под суд идти?... - Ну какая вам разница?! Придумайте что-нибудь! Пожалуйста! Даже если мы родим по разным датам, запишите потом с моими родами! Или вы его продадите кому-то? - это уж совсем было зря сказано, и оскорблённые медики меня выставили вон. Этой ночью Оксана родила. Я расстроилась, но в душе надеялась, что Господь уготовил этому ребёночку хорошую судьбу. Сильно думать об этом я себе не разрешала, дабы не доводить себя до слёз и успокоительно гладила свой огромный живот. На следующий вечер у меня начались схватки. Рожала я трудно. В 6:55 стала мамой Юльки-лапатульки. Сразу после родов ко мне, ещё раскаряченой после родов, подошел главврач: - Вы не передумали? Я не сразу поняла, о чем он говорит. А когда поняла, то затрясла головой: - Нет! Нет! Нет! Не передумала! Вот так я родила двойню - Даниила и Юлю. Данилка сосал как насос, а Юляша ленивая была страшно, но вес набирала) У главврача я спросила, чем помочь отделению. Он черкнул список и сказал: - Чем больше, тем лучше, этого всегда не хватает. Мужу я по телефону про двойню не говорила. Попросила приехать к нам. Он когда увидел, не то что бы обалдел... - он присел на стул и попросил воды, выпил и спросил: - Так а УЗИ.. Гм, то теперь УЗИ... это..., ты назвала уже? - А ты как хочешь? - Ну мы ж думали Юлей, а тут..., - он встал резко и заулыбался, словно что-то вспомнив, - Давай как деда моего - Даниилом? Конечно, давай. Я плакала, а он думал - от радости. Да я и от радости, и от понимания что делаю, что вру ему, что всем совру через 2 дня, страшно было. Я не имею понятия как они там всё это оформили, но нам всё выдано было правильно с самого начала - от бирок до выписки из роддома. 21 апреля моим детям исполнилось по 15 лет. Мы поехали на рыбалку отмечать. Данилу подарили спиннинг с катушкой, Юле горный велосипед. Там я решила что расскажу мужу, только трезвая не смогу - боюсь реакции, а выпивши не так страшно. Когда праздник подходил к концу я все рассказала мужу. Игорь слушал, потом сказал: - Не верю. На следующий вечер он переспросил: - Это правда? - Да, - теперь я не такая смелая была, голова висела ниже плеч. Мы долго разговаривали, я плакала. Как камень с души упал, муж меня понял. - Ну ты... даёшь! Даниил, Юля, идите сюда! - дети подошли, а я замерла. - Мать ваша сильная и мудрая женщина! Вы с ней поосторожнее, - и по-доброму улыбнулся...

1 просмотров • 6 месяцев назад

Человеческий поступок

внутренняя сила врачебные истории дедушка дети мама моя половинка Папа простая радость семья

Вы можете забрать Катюшу.

-Катюш, а ты бы сходила в магазин за хлебушком? – поплывший взгляд сорокапятилетней дамы, уже не мог сфокусироваться на худеньком силуэте семилетней девчушки, которая жадно сглотнула при упоминании хлеба. -Kонечно, мамочка… Девочка послушно ждала денег, за которые продавщица местного круглосуточного магазинчика, тетя Люда, охая и ахая, продавала Кате буханку хлеба, а иногда совала в голодный кулачок молочную шоколадку или горсть конфет. -Вот же горе – то дитенку. Tакая лапуля у этих пьянчуг растет, - причитала вслед Людмила, прихлебывая растворимый кофе. Катя, стараясь не вдыхать умопомрачительный запах свежей хрустящей корочки, со всех ног неслась домой. Если она себя хорошо вела, то мама всегда отрывала ей корочку, а поверх хлеба укладывались две-три жирные шпротины, с которых капало сладкое масло, пропитывая мякиш. Девочка ела не спеша, понемногу откусывая и тщательно прожевывая свое нехитрое лакомство. Судя по количеству бутылок, родители ждали сегодня гостей, поэтому другого ужина уже не предвиделось. Самое главное теперь, незаметно улизнуть из дома, и не попадаться никому на глаза, иначе могло и влететь. В прошлый раз отец так сильно влепил ей затрещину, что потом два дня болела голова, а из носа периодически кровило. Катя вышла из подъезда. У неё еще была четверть кусочка и целая рыбка. На улице было тихо, не смотря на тёплую весеннюю погоду. Людей было мало, где-то играла веселая музыка, а в кармане у девочки ждали своего часа две шоколадные конфеты. Было так хорошо. Сегодня не холодно бродить по улицам, а если что, можно и к тёте Люде заглянуть, она непременно угостит кофе со сливками и сахаром. И Катя шла, не спеша разглядывая вечерние окна, мечтая о том, чтобы у неё появилась подруга. Уж тогда-то Катя совсем будет счастлива. Ей будет с кем поделиться своими мечтами, мыслями, а иногда и просто молча побродить, когда домой нельзя. Но жалобный писк, раздававшийся из кустов, что росли у мусорных баков, остановил девочку. Она осторожно заглянула в ворох старого вонючего тряпья. В рваной коробке из-под обуви сидел маленький полосатый котенок, и тихо мяукал. Катюша протянула руку, и он понюхал её. Вкусный запах шпрот раззадорил малыша, и он стал жадно облизывать пальцы. От щекотливого язычка девочка захихикала. - Ты что, голодный наверно? А смотри, что у меня есть! – Катя торжественно положила целую рыбку перед носом котенка, затолкав остатки хлеба себе в рот. -Вот, держи. Кушай. Будущий хищник с аппетитом набросился на угощение. Он забавно урчал, глотая целыми кусками, и шипел, когда Катя пыталась гладить его. - Тише, не торопись. Надо понемножку, а то живот разболится, уж я то уже такое проходила, - она улыбнулась новому другу. -А хочешь, я возьму тебя к себе жить? Буду звать тебя Полосатиком и всегда-всегда делиться едой, - Катюша подняла легкого, как пух, малыша, и бережно положила за пазуху. Желтые, как майский мед , фонари освещали тротуар, по которому шла маленькая девочка и оживленно щебетала с мурчащей мордочкой, выглядывающей из-за ворота куртки. *** Дома было спокойно. На кухне остались только пустые бутылки, грязные тарелки и полная пепельница. Bажно гудел котел, беспечно тикали часы. Катя опустилась на стул, а котенка посадила на стол. Животное боязливо обнюхало пустой стакан. -Фу! Полосатик, не надо! Это очень нехорошая гадость. Вдруг ты тоже захочешь каждый день пить её, тогда мы не сможем уже быть друзьями! – она схватила малыша и прижала к лицу, не желая отпускать. Котик в ответ лишь приятно заурчал, упершись мягкими лапками ей в нос, будто успокаивал: « Не волнуйся, мы вместе!» В эту ночь Катя спала очень сладко. Ей снилось что-то очень хорошее, со вкусом бананового мороженного и пирожков с вишней. Полосатик уютно устроился под боком, напевая девочке свои кошачьи колыбельные. Но наутро, отец, увидел котенка, и стал дико орать, чтобы этой « твари» больше здесь не было. Mать курила очередную сигарету, прикладывая мокрое полотенце к голове. Хриплым больным голосом она попросила дочь унести кота « от греха подальше». Девочка, глотая горькие слезы обиды, сидела у подъезда с Полосатиком в руках. Она не знала, куда его можно отнести, а оставлять на мусорке такого чудесного друга ей совершенно не хотелось. Pыдая, она побрела в магазин, к тёте Люде. Там, сбивчиво рассказав, что и как, Катюша умоляла приютить Полосатика, обещая навещать его ежедневно, кормить и воспитывать. Не смогли сердобольные женщины отказать ребенку, оставили котенка жить в подсобке магазина. Полосатику выделили старую линялую кофту и обрезанное пластиковое ведерко из-под майонеза. Всю весну и лето Катя бегала к своему Полосатику, отламывая от купленной буханки «кусочек», за что дома была не один раз бита. Но разве это важно, когда у тебя есть настоящий друг? Девочка часами беседовала с котом, рассказывая обо всем, что с ней происходило. Полосатик устраивался на худых коленках и сладко мурчал, щуря свои лиловые глаза. Тётя Люда, выгребая остатки обеда ему в миску, однажды присмотрелась и всплеснула руками: - Батюшки, таких котов я ещё не видала! Глаза-то у него как ненастоящие. А ну глянь, Оль, - и обе продавщицы с восхищением рассматривали бездонные глаза, в которых было море тепла и понимания, а он только хитро мурлыкал - сытый и довольный. К осени Полосатик превратился в настоящего красавца. Большой пушистый котяра со сказочными глазами. Не раз его пытались увезти покупатели, но он даже близко ни к кому не подходил, дожидаясь свою маленькую хозяйку. Однажды Кати не было несколько дней. Она не приходила за хлебом и не навещала Полосатика. Тётя Люда начала беспокоиться – уж не заболела ли. Но Катюша пришла. На её бледных скулах, уже желтели синяки. На нижней губе была некрасивая коричневая корка. На удивленные взгляды продавщиц, она коротко бросила: - Упала. Но за магазином, уткнувшись опухшим от слез личиком в мягкий пушистый бок, девочка что-то долго рассказывала своему другу. Она так и уснула, обнимая большого внимательного кота. Тетя Люда аккуратно подняла малышку и переложила на старенький диван в подсобке, укрыв Катю потрепанным одеялом. Потом, она позвонила Николаичу – местному участковому, но тот лишь повздыхал, говоря, что доказать побои будет сложно. Да и связываться с этими алкашами он не хотел. Женщина расплакалась. Ей было до боли жалко эту маленькую девчушку, которой она не могла ничем помочь. Своих детей у неё не было и Люда не раз думала о том, что хотела бы себе такую доченьку. Полосатик нервно наматывал круги вокруг дивана, заботливо обнюхивая Катино лицо, а потом и вовсе пропал. Всю ночь девочка проспала в магазине, за ней даже никто не пришел. Утром, когда она проснулась, тётя Люда накормила её бутербродами со сладким чаем и велела с тётей Олей присмотреть за магазином, пока она сходит « по важным делам». Катя с радостью согласилась, а женщина, полная решимости, отправилась к её родителям. Но уже у подъезда дорогу ей загородил Николаич. - Цыц, куда тебя несет? У нас тут убийство, так что лучше туда не соваться. Ты лучше скажи, малявку Анохиных ночью не видала? -Катю? А кого убили? – Людмила взволнованно пробежалась глазами по окнам многоэтажного дома. -Да вот ее родителейд иубилии. Вот ищем её, мож забрали девку – то. -Н..нет, она у меня в подсобке спала, с ней все в порядке. А кто убил? - Да кто знает. Люд, может, оставишь малявку на пару дней у себя? Пока родных поищем, ну чтоб в приют не оформлять. А то только бумажки доделаем, так обязательно бабка какая-нибудь нарисуется. -Да, конечно, без проблем, - сердце тёти Люды учащенно забилось от радости. Ей было абсолютно не жалко Катиных родителей. Она счастливая понеслась обратно в магазин. Пошушукавшись со своей напарницей, они решили пока девочке ничего не говорить о смерти, просто сказали, что Катина мама разрешила ей погостить у тёти Люды немножко. Катюша очень обрадовалась, спрашивая, научат ли её пользоваться кассой. С того дня Полосатик больше не появлялся. Его долго и настойчиво звала девочка, обходя ближайшие мусорки, но кот не приходил. Еда в его миске так и оставалась не тронутой. Тётя Люда заботилась о Кате, страшась момента, когда её отнимут. Однажды, она решилась идти в местную опеку и подать документы на удочерение. Но ей отказывали, говоря, что она не подходит по многим пунктам –одинокая, незамужняя, работающая ночами. Женщина сжималась от своей социальной неполноценности и отступала, чтобы через время попробовать ещё. Так прошло два месяца. Катя привыкла к Людмиле, научилась готовить яичницу, читать по слогам и наводить порядок, чтобы порадовать уставшую с работы женщину. Когда выпал первый снег, а было это 3 ноября, Кате исполнилось 7 лет. Она задула яркие парафиновые свечи на магазинном медовике и громко сказала, повернувшись к Люде: -Хочу, чтобы мы с тобой всегда - всегда жили вместе, и чтобы ты стала моей мамой! – она обняла растрогавшуюся женщину. - Я тоже только об этом и мечтаю, Катюшенька, - прошептала Людмила. В дверь постучали. Сегодня гостей не ждали, поэтому, когда на пороге возник представительный молодой человек, Людмила была очень удивлена. - Здравствуйте, я представитель отдела опеки и попечительства города Москвы. Ко мне попали ваши прошения и документы, вот я и приехал, чтобы, так сказать, познакомиться лично, - он протянул руку. -Проходите, мы просто никого не ждали, - женщина пригласила гостя в кухню. - А хотите чаю? Тётя Люда, знаете какой вкусный купила? Со вкусом тропических фруктов. Вы такого точно никогда не пробовали, - Катя поставила перед мужчиной кружку. -Угощай. А это твой торт? – он улыбнулся. -Угу! Мне уже 7 лет. В следующем году я в школу пойду, - она важно закивала. -В школу – это хорошее дело. Ну а как тебе тут живется? Рассказывай! – он отхлебнул из кружки. -Хорошо, - девочка оживилась… Они еще долго беседовали, сидя на небольшой кухне, ели торт, запивая его липтоном со вкусом тропических фруктов. Маленькая девочка и вежливый молодой человек в дорогом костюме. Людмила слушала их, подперев щёку кулаком, ей было так уютно и спокойно. -Что ж, к сожалению, мне пора, - мужчина встал. Он выудил из своего портфеля плотную папку. -Вот, Людмила Алексеевна, с этими документами пройдете завтра в районный суд, обратитесь к секретарю и напишите заявление. Не волнуйтесь, вам все расскажут. Рассмотрение дела в суде –простая формальность. И вы сможете забрать Катюшу. - Забрать? – Людмила растерялась. Она не могла найти ни одного подходящего слова для этого доброго человека. А девочка радостно обняла его, зажмурилась и повторяла: -Спасибо! Спасибо! Спасибо! -Спасибо, - сдавленно, стараясь удержать горячие слезы радости, прошептала Людмила. - Берегите её, - обернулся к Людмиле мужчина. Она от удивления застыла – на неё смотрели бездонные лиловые глаза, в которых было море тепла и понимания. Автор истории:Алина Сысоева

1 просмотров • 6 месяцев назад

Человеческий поступок

алкоголь внутренняя сила дети дочь животные испытания истории из жизни мама моя половинка Папа покаяние простая радость семья

Любовь дочери.

В 1789 году полковой казначей Григорий Луполов был обвинён в покупке ворованных лошадей. К сожалению, Григорий не смог доказать свою невиновность. И по решению суда его лишили дворянского титула, разжаловали в прапорщики и сослали в Сибирь. Жена и дочь последовали вслед за ним. На жительство определились в деревне Жиляковке, у самой границы небольшого уездного городка Ишима. Луполов поступил на службу в канцелярию земского суда, что доставляло скудное, но достаточное пропитание. Пока глава семейства работал, Прасковья с матерью занимались скудным хозяйством и старались обустроить быт. Единственным утешением для Луполовых был еженедельный воскресный поход в Богоявленский собор города Ишима. Сибирский климат и тяжёлые условия, в которых проживала семья, подорвали здоровье Григория. Когда он серьёзно заболел, Прасковья попросила у отца разрешение отправиться в Петербург, чтобы просить у царя помилования. Беспокоясь за любимую дочь, Григорий запретил даже думать об этом. Тогда Прасковья каждый день стала молить Господа, чтобы родители благословили её идти к императору. Григорий Луполов долго не соглашался отпустить единственную дочь в долгое странствование. Наконец, уступил – и 8 сентября 1803 года, в праздник Рождества Богородицы, Прасковья пустилась в дальний путь, надеясь лишь на Божию помощь через добрых людей. Отправилась, как писали историки, “с одним рублём, с образом Божьей Матери и с родительским благословением”. Путь в три тысячи вёрст продолжался почти год. От Ишима до Камышлова Прасковья шла пешком, в постоянной опасности погибнуть от диких зверей или осенней стужи, утешая себя лишь словами: “Жив Бог, жива душа моя”. До Екатеринбурга она добиралась на подводах с обозом. В наступившую зиму её приютили добрые люди – Татьяна Дмитриевна Метлина и Агафья Фёдоровна Горбунова, которые дали ей рекомендательные письма. У них же она обучилась грамоте. Окрепнув, девушка поспешила в путь, мысли о доме и любимых родителях придавали ей решимости. Весной Прасковья на барках, по воде, добралась до Вятки, а оттуда – снова пешком до Казани. Останавливалась лишь на месяц – в нижегородском Крестовоздвиженском монастыре, где дала обещание Богу, что если отца помилуют, то она вернётся сюда и примет по?стриг. Наконец, преодолев множество опасностей, она 5 августа 1804 года, накануне праздника Преображения Господня, достигла столицы. Здесь Луполова, хотя и не сразу, сумела при посредничестве добрых людей из “высшего света” подать прошение императору Александру I. Тот, будучи тронут подвигом юной сибирячки, поручил рассмотреть дело её отца сенатору Осипу Петровичу Козодавлеву, члену комиссии по пересмотру прежних уголовных дел. В результате Григорий Луполов получил разрешение вернуться в родные края, в Малороссию. Прасковья же, удостоенная приёма у императрицы, обласканная высшим светом, стала “завидной невестой”. Но, верная данному в дороге обету, Луполова решила удалиться в Божию обитель. В 1806 году, совершив паломничество в Киев, она ушла в знакомый ей Крестовоздвиженский монастырь. Однако здоровье её было сильно подорвано долгим и трудным путешествием, и 5 ноября 1809 года Прасковье разрешили перейти в более мягкий климатом Великий Новгород, в Десятинный монастырь. Там 4 декабря 1809 года юная послушница скончалась от чахотки, не пробыв и месяца в древней обители, ей было всего 25 лет. Тем не менее игуменья монастыря, по согласию духовного начальства, приняла решение похоронить Прасковью не на обычном городском кладбище, а в подцерковье (подвале) главного монастырского храма Рождества Богородицы, построенного ещё в конце XIV века. В истории Прасковьи полно добрых чудес: пережидая буран в лесу, девушка чуть не замерзла в сугробе. Спас её проезжавший мимо ямщик – накинул на Прасковью свой тулуп, а сам бежал рядом с санями, чтобы согреться. В пути странница находила приют у добрых людей, даже злодеи, решившие ограбить её, услышав рассказ об отце, разжалобились настолько, что сами дали ей денег. Весной по реке девушка добралась до Вятки, едва не утонула, упав с лодки, потом пешком добрела до Казани, оттуда дошла до Москвы. А 5 августа 1804 года, пробыв в пути почти год, достигла столицы. Там, претерпев унижения и мытарства, в конце концов смогла попасть во дворец. 7 августа 2004 года в городе Ишиме Тюменской области открыт памятник Прасковье. Надпись на гранитном постаменте гласит: “Прасковье Луполовой, явившей миру подвиг дочерней любви”.

1 просмотров • 6 месяцев назад

Человеческий поступок

внутренняя сила доброе слово дочь животные истории из жизни исцеление мама моя половинка простая радость семья сострадание христианская любовь

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

Новый год.

Растил, одевал, учил детей и думал, наверное, что это самое главное. А этого мало, человек ведь не поросенок. Ведь это же самое основное: из человека вырастить человека, а не едока. Человек, кем бы он ни был, и чем бы он не занимался, всегда будет человеком… Новый год , 2 января, вечер. Иду на отпевание усопшего. А сам думаю, а туда ли я иду? Адрес специально на бумажку не записал, понадеялся, что запомню. Номера телефона тоже нет, подтвердить вызов мне никто не сможет. Так что приходится полагаться только на память, ну и на интуицию, разумеется. Пятый этаж, ни на входе в подъезд, ни возле квартиры никаких свидетельств о присутствии покойника. Хотя, сейчас это обычное дело. Боятся люди разных неожиданностей. Мне знакомый батюшка рассказывал: у них в городке люди не стали заносить домой крышку от гроба, и оставили её на ночь у входа в подъезд А какие-то шутники решили позабавиться и утащили эту крышку. Утром хватились, а крышки нет. Что делать, где искать? Хоть плач. И тут звонок: это не вашу крышку несут наши факелоносцы? У них возле дороги ещё в советские годы поставили несколько таких привычных всем нам фигур. Как обычно, тётка с веслом, кто-то там с ядром, и бегущие факелоносцы. Несколько бегунов, все вместе, несущие один на всех горящий факел. Тётка с веслом и метатель ядра уже рассыпались и исчезли со своих постаментов, а бегуны всё ещё бегут. Вот туда, к факелоносцам эти клоуны и затащили крышку от гроба. Когда несчастные плакали и снимали крышку, вокруг памятника стояли и смеялись какие-то люди. Прежде чем позвонить в дверь прислушался, а вдруг я ошибся? Представьте себе картинку: вы весело, ничего не подозревая, отмечаете праздник «Новый год», а к вам вваливается батюшка в черной одежде и при этом совершенно трезвый: «Это у вас тут покойник?» Легко с ума можно сойти, да еще при нашей всеобщей мнительности и суеверии. Помню, это ещё в годы моей юности к нам в военный городок привезли из Афгана «Груз 200», причём перед самым Новым годом. У нас тогда молодой офицер погиб, снайпер застрелил. И непонятно: то ли, случайно он высунулся, то ли, из-за того письма, что про жену из дому получил. Причём, не знаю уж по чьей вине, но родителей о том, что сын погиб и его домой везут, заранее не предупредили. Те готовятся праздник праздновать, стол накрыли, шампанское охлаждаться поставили. Слышат им в дверь звонят, думали, соседи поздравлять пришли. Открывают, а за дверями такая беда… Вот ведь как в жизни бывает… Прислушался, действительно за дверью поют, громкие радостные голоса. Точно ошибся. А что делать? Другого адреса у меня всё равно нет. Может рискнуть? Спрашивать ничего не буду, а только поздравлю народ, словно я «дед Мороз», и скажу: «Ой, простите люди добрые, ошибся», – а дальше стану действовать по обстановке. Звоню, открывают. Смотрю: из кухни в коридор тянется длинный стол за столом человек пятнадцать, все выпившие и довольные. Сразу видно, времени зря не теряют. Я выпаливаю заготовленную тираду, а мне в ответ под общий восторг: – Нет-нет, – не ошибся! Помогают раздеться и, протиснувшись между столом и стенкой, я иду в зал. Вхожу, действительно, в большой комнате в полнейшем одиночестве стоит на столе гроб, и в нём тело пожилого мужчины. Это дед и отец тем, кто в это время пьёт и веселился за дверью. Приглашаю народ помолиться, думаю: сейчас все встанут и пойдут, – но не тут-то было! Никто даже не шелохнулся, и уж тем более, не стал вставать. Только, как-то все поскучнели и враз замолчали. Веселье оборвалось, наступило тягостное молчание, и это на Новый-то год! И я почувствовал себя тем крокодилом, из детского стишка, который у детей солнышко отобрал. Родственники стали переглядываться между собой и о чём-то шептаться. А потом ко мне подошел молодой мужчина, ростом выше меня на голову с большими, и без сомнения, сильными руками. Он вежливо, но крепко обнял меня за плечи и попросил пройти с ним в другую комнату. Мы сели на диван, и тогда он спросил: – Батюшка, сколько тебе надо? Я его сперва не понял, но потом сообразил. Вопрос о пожертвовании за исполняемую требу всегда для меня неприятен, хотя служу уже давно. Как и во сколько можно оценить молитву? Для меня это всегда остается загадкой. Потому никогда не назначаю плату, а принимаю пожертвование, – и только в том случае, если меня об этом спрашивают. Как правило, все требы оформляются за свечным ящиком и не мною, но эти люди телефонным звонком вызвали священника на дом, и заранее в церковь не приходили, – оно и понятно – Новый год. Я сказал об обычной сумме пожертвования, принятого у нас в храме. Мужчина, видимо сын усопшего, достал внушительную пачку крупных купюр и отсчитал деньги: – Батюшка, вот здесь в два раза больше. И у меня к тебе просьба: – ты уж сам там чего придумай, только, пожалуйста, иди отсюда, не порти нам праздник… Я шел по улице и не знал, что мне делать, плакать или смеяться? Жалко было умершего старика. Еще не закопали, а уже забыли. Если ты не нужен даже самым близким тебе людям, то кому ты вообще нужен? Закопают, как старую ветошь и забудут. Никто за тебя никогда не помолится… Хотя, кого здесь винить? Скорее всего, сам и виноват: растил, одевал, учил детей и думал, наверное, что это самое главное. А этого мало, человек ведь не поросенок. Ведь это же самое основное: из человека вырастить человека, а не едока. Человек, кем бы он ни был, и чем бы он не занимался, всегда будет человеком, а едок, каких бы он жизненных высот не достиг, так никогда и не поднимется выше уровня едока.

1 просмотров • 6 месяцев назад

Смиреномудрие

ВОВ дедушка доброе слово животные испытания молитва моя половинка Папа простая радость семья сын

Блаженный Николай.

Был у Зосимы (впоследствии — Старец Захария (1850–1936 гг.) — схиархимандрит Троице-Сергиевой лавры) друг в Сергиевой лавре — блаженный Николай. Замечательная это была личность. Фамилия его Ивансон, Николай Александрович. Отца его звали Оскаром. Он переменил имя, принял православие. Имя его матери Наталия. Блаженный Николай по званию своему был военный. Но он не долго был здоров. Тяжелый крест болезни нес он: заболев, он 40 лет не вставал с постели. Сначала он лежал на частной квартире, а впоследствии его перевели в монастырскую богадельню. Родные его умерли и ухаживать за ним было некому — всем он был чужой. Он мужественно терпел и молился. За его необыкновенное терпение и смирение Господь одарил его прозорливостью. Отец Зосима стал к нему часто хаживать, и блаженный очень полюбил его. Николай за 10 лет до революции предсказывал, что царя не будет и что Сергиева лавра будет закрыта и всех монахов разгонят и будут они жить по частным квартирам. Отцу Зосиме сказал место его будущего жительства: «В Москве будешь жить и дадут тебе разоренное подворье монастыря. У чад своих духовных жить будешь. И в Москве же сделают тебя архимандритом. Я говорю вам, готовьтесь вон из лавры». Никто ему в то время не верил, странными и нелепыми казались всем его слова. Однажды исцелил Николай болящую слепотою Марию, сестру отца Зосимы. Десять лет не видела старушка Божьего света. Блаженный благословил помазать ей глаза из лампадки, горевшей у него перед иконой, и прозрела раба Божия Мария и еще 10 лет прожила зрячею. Однажды пришел к Николаю один молодой человек, а отец Зосима сидел у своего дружка. Блаженный выхватил у него его шапку и говорит: «Не отдам, не твоя, — твоя за вагоном валяется». Когда он вышел от блаженного, отец Зосима попросил открыть ему, что он сделал со своей шапкой. «А вот что, — произнес молодой человек. — Когда я вышел из вагона, смотрю, пьяный валяется, а около него лежит новая шапка, и я взял ее себе, а свою старую бросил за вагон, вот и обличил меня блаженный, видимо, ему все открыто». Поистине это был дивный раб Божий. Несколько лет подряд причащали его ангелы, приходя в виде монахов во главе с игуменом, который исповедовал его. Монахи дивно пели… Приходили они к нему ночью. Блаженный не знал, что это небесная милость к нему, принимая их за монахов и думая: «Вот как хорошо ко мне относятся игумен с братией. Днем им некогда, так вот ночью в святые дни они утешают меня многострадального». Отец Зосима не знал об этом и, когда узнал от братий, что в монастырской богадельне есть тяжко болящий Николай и что его вот уже более 30 лет никто не приобщал святых Таин Христовых, он пошел к нему причастить и исповедовать его. Поблагодарил его блаженный Николай и сказал ему: «Я так счастлив! Во все большие праздники игумен с братией причащает меня», — и рассказал ему все. Вложил в сердце отец Зосима слова блаженного, но ничего не сказал ему и только по смерти его поведал о дивном чуде, явленном многострадальной душе, которая с великим терпением несла свой крест.

1 просмотров • 6 месяцев назад

Подвиги святых

алкоголь бабушка ВОВ животные кротость моя половинка Папа простая радость сильная личность смирение

Кроткий нрав

Миша достался мне по наследству от предыдущей послушницы монастырского киоска. Начинаю работу и вижу, что неподалёку подолгу сидит мужчина лет 45. Одет он худо, небрит, на голове лыжная шапочка, на ногах тапочки. А глаза добрые и ясные, как у ребёнка. Миша помогал тем, кто нёс послушание в монастырском киоске, когда нужны были мужские руки: воды в бочку натаскать для чая, расставить столы и стулья утром, а также собрать их вечером или в случае дождя. Протереть столы и убрать одноразовую посуду, забытую покупателями-паломниками… Вообще-то, принести воды и расставить столы и стулья должен брат на послушании, который привозит хлеб и пирожки на тележке и увозит пустые ящики. Но он очень загружен работой, и не всегда его можно дождаться. А Миша тут как тут. В выходные, когда народу в обители много, желающих попить чая с монастырскими пирожками столько, что я порой остаюсь без обеда. Выйти на улицу и прибраться некогда. А тут Миша: – Водички принести, а? – Давай тряпку, там детишки чай пролили, надо стол вытереть, во! – Щас дождяра ливанёт, давай мебель твою начну убирать. Миша сейчас нигде не работает. Решил отдохнуть летом. А осенью собирается опять устраиваться на работу. У Миши – летние каникулы. Знающие его люди говорят, что он всю жизнь работал грузчиком. А этой зимой – на мойке автобусов. Говорят, что он не пьёт. Очень кроткий человек. Но умственное развитие у Миши как у ребёнка. Он говорит про себя: – Я, это, не очень умный. Живу, во! – Миша, как ты учился? Смущённо улыбаясь, показывает один палец, а затем два пальца: – Колы да двойки! Во! Восемь классов закончил! – Миша, ты почему с работы ушёл? – Автобусы мыл! Зимой! Во! А ты попробуй зимой холодной водой автобусы мыть! У Оптиной иногда стоят нищие, просят милостыню. Миша денег не просит. – Миша, ты на что живёшь? Ты не просишь милостыню? – Не! Я машины мою. Мне за это дают денежку. А иногда ничего не дают. Смеются. Сегодня Мише за работу дали сто рублей. Миша счастлив. Он гордо показывает мне сторублёвую бумажку: «Деньги!» Сидит за столом. Время от времени достаёт сто рублей, разглаживает, рассматривает, снова бережно кладёт в карман. К киоску подходит, по-детски улыбаясь, блаженненькая Мария, она уже пожилая. На плакате, висящем на груди, написано: «Помогите сироте Марии на лекарства». Миша суетится, подбегает ко мне: – Во! Марии дай чаю! И пирожков! Это… С картошкой. И булочку с маком! Во! Я заплачу! У меня есть деньги! И Миша радостно протягивает свою драгоценность – сторублёвую бумажку. Миша покупает Марии то, что любит сам, ведёт старушку, усаживает и радостно угощает. Он счастлив. У него есть деньги, и он может потратить их на нуждающегося человека. Миша радуется простым вещам – солнцу и дождю. Чаю и булочке. Воробышку, клюющему крошки с его ладони. Рыжему коту за калькулятором. Возможности помочь людям. У Миши нет кризиса. Он не читает газет и не знает о нём. – Миша, у тебя родители живы? – Не! – Миша отвечает коротко и отходит. Сидит за столом, думает, видимо, о грустном, затем подходит: – Алёнушка! А я свою мамочку знаешь где похоронил? На новом кладбище! У меня мамочка очень хорошая была. Она меня строго держала – во! И любила! А теперь я один совсем. Плохо, Алёнушка, одному. – Ну, ничего, Мишенька! Да и не один ты! Ты же со мной! – Да, я с тобой! Я тебе помогаю, да?! Мишу угостили конфетами. Он приносит их мне: – Алёнушка, сестрёнка, конфеты, во! Ему приятно поделиться своей радостью. У Миши есть мечта. – Алёнушка, а знаешь, хочу я свой домишко! У меня там банька будет, во! Хочу завести два поросёнка, барашка, гусей. Хорошо! К киоску подходит милиционер: – Миша! Мишка! Ты чо не бреешься? Ты у нас этот, как ево, комильфо! Дон Жуан! И обращаясь ко мне: – Он вам не мешает? Миша смущён словом «комильфо». Я вижу, что он очень деликатен. При всей простоте Миша тонкостью чувств мог бы соперничать с самым образованным человеком. Миша краснеет и пытается улыбаться милиционеру, и я чувствую, как ему неудобно за грубые шутки. Душа у него детская и чистая. Сегодня у Миши сплошные искушения. После милиционера к киоску на дорогой иномарке приехал холёный мужчина. Купил, долго выбирая, пирожок с рыбой и кофе. А потом подошёл к сидящему за столом Мише и, присаживаясь, бросил ему: «Пшёл вон отсюда! Развелись тут, бомжи несчастные!» Миша покраснел и встал. Бросил взгляд в мою сторону и кротко отошёл от киоска. Сел на бордюр рядом с колонкой. Сидит. Голову опустил. Мужчина из иномарки подходит ко мне второй раз: «Налейте, пожалуйста, ещё кофе». Я глубоко вздыхаю. Мысленно прощаюсь с полюбившимся мне послушанием и отвечаю: «Простите, но я не могу налить вам кофе, пока вы не извинитесь перед моим братом, которого вы только что обидели». Мужчина поражён: – Перед вашим братом?! – Да, Миша – мой брат. И ваш брат. Он очень расстроен. Утешьте его. Я смотрю в глаза мужчине. Добавляю мягкости в голосе: – Пожалуйста! Выражение лица мужчины меняется. Как будто встретившись взглядом со мной, он понимает меня и чувствует мою нежность к Мише. Мужчина идёт к Мише, что-то говорит ему, хлопает по плечу. Они возвращаются вместе, и Мишу даже угощают кофе, хотя он деликатно отказывается. Мир восстановлен. Мужчина садится в иномарку, вид у него весёлый. Он машет нам рукой и кричит: «Привет Оптиной!» Мишин день кончается благополучно. Кому-то Бог даёт ум, кому-то богатство, кому-то красоту. А Мише – кроткий нрав и доброе сердце. У киоска снуют Божьи пташки. Те самые, которые не сеют и не пашут. А Господь их кормит. Всем посылает милосердный Господь на потребу. По словам псалмопевца Давида, Господь, «насытишася сынов, и оставиша останки младенцем своим!» И крох этих хватит рабу Божьему Мише… Автор: Ольга Рожнева

1 просмотров • 6 месяцев назад

Как-то радостно и тепло

алкоголь дети доброе слово животные испытания истории из жизни мама моя половинка простая радость семья смирение сын

Показано 1-9 из 63 рассказов (страница 1 из 7)