Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Плачь о себе

Что ты увидишь, если заглянешь в свое сердце честно? Не торопись с ответом. Большинство людей, если спросить их напрямую, скажут примерно одно и то же. Ну, есть кое-что. Бываю раздражительным. Иногда завидую. Порой говорю лишне. В целом — старайтесь жить правильно. Грехи есть, но не такие уж страшные. Это ответ нормальный. Честный ответ. Но авва Диоскор ответил иначе. И то, что он сказал ученику в тот день — тихо, буднично, как если бы речь шла о чём-то обычном, — оказалось одним из самых пронзительных слов во всём Патерике.________________________________________ Египетская пустыня в четвёртом веке была местом притяжения. Тысячи людей ходили туда — оставляли город, семью, привычную жизнь — и селились в пещерах, в заброшенных сооружениях, в наспех сложных кельях из камня. Они искали тишины. Они искали Бога. Они искали — себя. Того настоящего себя, которого в городской суете разглядеть невозможно. Среди этих людей был старец по имени Диоскор. О нем не осталось подробного жизнеописания. Мы не знаем, откуда он пришел и сколько лет сражался со своими страстями в пустыне. Но сохранилась одна короткая история — и в ней весь он. Ученик его жил в соседней келье. Они виделись каждый день. Молились вместе, трапезничали, вместе беседовали о Писании, о борьбе с помыслами, о том, как не падать духом в долгие дни, когда молитва не даётся и сердце молчит. Ученик любил своего наставника. Уважал его. Считал его человеком, добившимся многого на духовном пути. И всё же одна вещь его беспокоила. ________________________________________ Приходя к старцу, он неизменно находил его плачущим. Не иногда. Не в дни особой скорби или усталости. Всегда. Авва Диоскор сидел в своей келье — и слёзы текли по его щекам тихо и ровно, как вода из родника. Ученик смотрел на это день за днём и не решился спросить. Может быть, что-то случилось? - Думал он. Может быть, старца посетила какая-то скорбь, о которой он не хочет говорить? Может быть, он тоскует о ком-то из близких, оставшихся в мире? Но скорбного в облике Диоскора не было. Он не выглядел сломленным. Наоборот — в нем было что-то тихое и спокойное, как в человеке, который точно знает, что делает и зачем. Это сбивало с толку ещё больше. Наконец — прошла неделя, вторая, месяц — ученик не выдержал. — Отче, — спросил он, садясь рядом, — о чём ты плачешь? Старец поднял на него глаза. — О грехах моих, чадо. ________________________________________ Ученик растерялся. Он смотрел на учителя — и не мог понять. Перед ним был человек, который держал пост. Который молился ночами, когда все вокруг спали. Который ни разу не повысил голоса на брата, не произнёс грубых слов, это был человек, глядя на которого, другие монахи укреплялись в своем подвиге. И этот человек плачет — о грехах? — Но у тебя нет грехов, отче, — сказал ученик. Он говорил это искренне. Ему казалось, что это самая очевидная вещь на свете. Диоскор помолчал. Старец посмотрел на ученика — долго, внимательно, без спешки. Потом заговорил. ________________________________________ — Поверь мне, сын мой. Он произнес это тихо. Не для того, чтобы убедить. Просто — потому что это была правда, которую он знал твёрдо. - Если бы на самом деле Господь позволил мне увидеть мои грехи такие, какие они есть... Если бы Он открыл их мне во всей мере - без покрова, без снисхождения, без той милости, которая скрывает от нас глубину падение нашего... Он остановился на мгновение. — Трёх или четверо других братьев не хватило бы, чтобы оплакать наши грехи. Ученик молчал. В этих словах не было ни рисовки, ни желания казаться смиренным. В них была — особая трезвость. Та трезвость, которая приходит к человеку после долгих лет честного взгляда на себя. Когда иллюзии уже не работают. Когда привычка оправдывать себя — отмерла. И остается только то, что есть. ________________________________________ Мы не видим себя. Это не красивая фраза. Это закон, о котором говорили все отцы пустыни без исключения. Представь человека, который живёт в полутёмной комнате. Он видит себя в зеркале — что-то видит. Общие очертания. Лицо, руки, одежда. Ему кажется, что он знает, как выглядит. Но однажды кто-то открывает ставни — и в комнату врывается яркий солнечный свет. И человек видит то, чего раньше не заметил. Пыль на лице. Пятна на лице. Морщины, которые в полутьме казались незначительными. Всё это было там всегда — просто не хватало света. Духовная жизнь устроена похожим образом. Когда человек только начинает путь — он видит себя в полутьме. Грехи замечаются только самые грубые, самые очевидные. Солгал — заметил. Обидел кого-то — заметил. Украл — заметил. Но чем дальше он идет, чем больше молится, чем внимательнее наблюдает за собой — тем больше света. И тем больше он видит то, чего раньше не замечал. Тонкие помыслы. Скрытое тщеславие. Незаметную злобу, которая умеет прятаться под видом доброго негодования. Равнодушие, которое носит маску спокойствия. Гордость, которая называет себя уверенностью. Авва Диоскор прожил в покании достаточно долго. И свет в его комнате был очень ярким. И то, что он видел — его пустынника вынуждало плакат. ________________________________________ Есть соблазн подумать, что это — уныние. Тот человек, который каждый день плачет о своих грехах, — это человек, потерявший надежду. Сломленный. Загнавший себя в угол. Но отцы пустыни думали наоборот. Авва Пимен — тот самый, который много лет спустя будет пересказывать эту историю, — учил: плачь имеет двойную силу. Он рождает добродетелей — и бережет их. Плач — это не конец. Это начало. Это момент, когда человек перестаёт притворяться перед собой. Когда он опускает щит самооправдания, которым мы все так искусно пользуемся, — и смотрит прямо в глаза. Не чужой правде. Своей. И в этом взгляде — странным образом — возникает покой. Не потому, что стало лучше. А потому что — честно. ________________________________________ Авва Пимен рассказывал эту историю братания в особых случаях. Когда кого-то из монахов начинали одолевать помыслы о чужих грехах. Когда взгляд невольно соскальзывал с себя — на соседа, на брата, на того, кто согрешил явно и громко. Когда в сердце начинало закипать знакомое чувство: вот он — грешник. А я — нет. В такие моменты Пимен останавливался и говорил: посмотри на Диоскора. Вот человек, который нашёл себе занятие на всю жизнь. И не глядел по сторонам в поисках чужих грехов. Просто потому, что был слишком занят своими. ________________________________________ Что ты увидишь, если заглянешь в свое сердце честно? Может быть — немного. Это нормально. Это честно. Но авва Диоскор смотрел в это зеркало всю жизнь. И чем дольше смотрел — тем больше видел. Не потому, что стал хуже. А потому что стал Зорче. И слёзы его — тихие, ежедневные, неостановимые — были не слабостью. Они были свидетельством того, что этот человек видел себя по-настоящему. Без прикрас. Без самооправданий. Без той удобной полутьмы, в которой предпочитает жить большинство из нас. Увидеть себя таким образом — и не отчаяться, плакат с надеждой — это и есть смирение. Настоящее. Живое. Редкое. Источник: Древний Патерик, глава III «О сокрушении сердца» https://azbyka.ru/otechnik/Feofan_Zatvornik/drevnik-paterik-per-svt-feofana-zatvornika/3

1 просмотров • 21 часов назад

Смиреномудрие

13:34

Слёзы блудницы

Кто ближе к Богу? Старец, сорок лет проведший в пустыне? Или женщина, торгующая телом на городской площади? Ангел пришёл к святому подвижнику — и дал ответ, который потряс его до глубины души. ________________________________________ Старец жил в пустыне уже сорок лет. Сорок лет — это почти вся жизнь. Он пришёл сюда молодым, когда волосы были ещё чёрными, а тело — сильным. Теперь борода его поседела, спина согнулась, руки стали жилистыми и сухими, как ветки старого дерева. Сорок лет он молился. Постился. Бодрствовал ночами. Плёл корзины днём — и продавал их раз в год, покупая на вырученные деньги хлеб и воду. Больше ему ничего не было нужно. Келья его была проста: пещера в скале, выдолбленная ветром и временем. Внутри — циновка, кувшин, связка тростника. Вот и всё. Он не роптал. Не жаловался. Не тосковал по миру, который оставил позади. Знал: здесь, в этой тишине, в этой пустоте — Бог ближе, чем где-либо. Братия из ближнего монастыря почитали его. Приходили за советом. Называли святым. И старец... привык к этому. Не то чтобы он гордился. Нет. Просто знал, что живёт правильно. Что его жизнь угодна Богу. Что он — на верном пути. Сорок лет подвига. Сорок лет чистоты. Сорок лет верности. Разве этого недостаточно? ________________________________________ Однажды ночью, когда старец молился, келья наполнилась светом. Он поднял глаза — и увидел Ангела. Ангел стоял у входа — высокий, светлый, с лицом, от которого невозможно было отвести взгляд. Крылья его касались потолка пещеры. Одежды — белее снега. Старец пал ниц. — Восстань, — сказал Ангел. — Я послан к тебе от Бога. Старец поднялся, дрожа. Сердце билось так громко, что, казалось, его слышно за милю. — Слушаю, — прошептал он. Ангел посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал: — Господь видит твои труды. Видит твои молитвы. Видит твоё воздержание. Старец опустил голову, смиренно ожидая продолжения. — Но есть одно, что ты должен знать, — продолжал Ангел, и в голосе его прозвучала строгость. — Не превозносись. Ибо в городе, что в трёх днях пути отсюда, живёт женщина — блудница. И она лучше тебя перед Богом. Старец замер. Сердце его остановилось. Мир вокруг качнулся. — Как... как это возможно? — выдохнул он. — Я сорок лет в пустыне! Молюсь, пощусь, бодрствую! А она... она грешница! Ангел не ответил. Просто смотрел — спокойно, непреклонно. — Иди к ней, — сказал он. — Спроси её сам. И узнаешь, почему она выше тебя. Свет погас. Старец остался один — в темноте, в тишине, с вопросом, который жёг изнутри сильнее любого огня. ________________________________________ Три дня он шёл к городу. Шёл и не понимал. Не мог понять. Как блудница может быть лучше его перед Богом? Он ведь всё оставил. Мир, семью, имущество. Ушёл в пустыню — добровольно, ради Христа. Сорок лет жил в лишениях. Сорок лет боролся со страстями, с помыслами, с унынием. А она? Она торгует телом. Она грешит каждый день. Она живёт во грехе, купается в нём! Как она может быть выше? Гнев закипал в сердце старца. Потом — обида. Потом — страх. А вдруг Ангел прав? Вдруг он, старец, что-то упустил? Что-то не так делал все эти годы? Он ускорил шаг. ________________________________________ Город встретил его шумом, пылью, криками торговцев на рынке. Старец не был в городе сорок лет. Забыл, как это — толпа, давка, запах еды, животных, немытых тел. Всё это навалилось на него разом, душило, оглушало. Он остановил прохожего: — Скажи, где живёт... — он запнулся, не зная, как назвать её. — Где живёт женщина, которая... которая принимает мужчин? Прохожий усмехнулся: — Их тут много. Какую ищешь? — Ту, что... что известна всему городу. — А, Феодору! — кивнул мужчина. — Вон, в том переулке. Третий дом слева. Узнаешь по красной двери. Старец пошёл туда, чувствуя, как сердце сжимается от стыда. Что он скажет ей? Как объяснит, зачем пришёл? ________________________________________ Красная дверь была приоткрыта. Старец остановился на пороге. Заглянул внутрь. Комната была бедной, но чистой. В углу — постель. У окна — стол, кувшин с водой. На стене — икона Богородицы, перед которой горела лампада. У окна сидела женщина. Молодая — не больше тридцати. Лицо усталое, измождённое. Глаза красные — видно, плакала. Одежда простая, потрёпанная. Она подняла глаза — и, увидев старца, вздрогнула. Вскочила. Попятилась к стене. — Ты... ты святой? — прошептала она. — Зачем ты здесь? Уйди! Я недостойна... недостойна даже видеть тебя! Старец вошёл. Закрыл за собой дверь. — Не бойся, — сказал он. — Я пришёл не осуждать. Я пришёл... спросить. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, не понимая. — Скажи мне, — старец сделал шаг вперёд, — ты... ты молишься Богу? Женщина упала на колени. Закрыла лицо руками. Заплакала — горько, безудержно. — Молюсь! — выдохнула она сквозь слёзы. — Каждый день молюсь! Каждую ночь! Старец замер. — Но как... как ты можешь молиться, живя в таком грехе? Она подняла лицо — мокрое от слёз, искажённое болью: — Авва, я недостойна молиться! Знаю это! Я грязная, мерзкая, отвратительная! Я не смею даже поднять глаза к небу! Она судорожно вздохнула: — Но я всё равно молюсь. Каждый вечер, когда все уходят, я падаю перед иконой — и плачу. Плачу и молюсь: "Господи, помилуй меня, грешную! Прости меня, мерзкую! Я не достойна Твоей милости, но умоляю — не отвергай меня совсем!" Слёзы текли по её лицу ручьями: — И ещё молюсь... молюсь за святых. За таких, как ты, авва. Говорю Богу: "Господи, вот святые пустынники молятся Тебе чистыми устами! Прими их молитву! А мою — мою не принимай, я недостойна! Но прими их молитву — вместо моей нечистой!" Она закрыла лицо руками, рыдая: — Я знаю, авва, что погибаю. Знаю, что иду в ад. Но не могу иначе! Нет у меня другого ремесла! Некуда идти! Никто не возьмёт меня... Я грешу — и плачу. Грешу — и молюсь. Каждый день. Каждую ночь. Старец стоял неподвижно. Что-то огромное, тяжёлое навалилось на его грудь. Что-то ломалось внутри — медленно, болезненно. Он смотрел на эту женщину — на её слёзы, на её боль, на её отчаяние — и вдруг понял. ________________________________________ Она молилась со смирением. Она не считала себя праведной. Не гордилась своими молитвами. Не думала: "Вот, я молюсь — значит, я лучше других." Нет. Она считала себя хуже всех. Недостойной даже того, чтобы её молитва была услышана. А он? Он молился сорок лет — и знал, что молится правильно. Постился — и гордился своим воздержанием. Жил в пустыне — и в глубине души презирал тех, кто остался в миру. Он думал: "Я свят. Я угоден Богу. Я достоин." А она думала: "Я грязь. Я недостойна. Господи, помилуй." И Бог видел их сердца. Видел гордость старца — скрытую, незаметную, но гордость. И видел смирение блудницы — искреннее, глубокое, до дна души. ________________________________________ Старец опустился на колени рядом с ней. Слёзы потекли по его лицу. — Прости меня, — прошептал он. — Прости... грешника. Женщина подняла голову, не понимая. — Авва? — Ты... ты учишь меня, — сказал он сквозь слёзы. — Учишь тому, чего я не знал сорок лет. Смирению. Настоящему смирению. Он взял её руки в свои — осторожно, с благоговением, как берут святыню: — Я думал, что свят. А я — горд. Думал, что угоден Богу. А я — полон себя. Ты плачешь о грехах своих. А я... я даже не видел своих. Он поклонился ей до земли: — Молись за меня, сестра. Молись, как умеешь — со слезами, с болью. Потому что твоя молитва сильнее моей. ________________________________________ Старец ушёл из города на закате. Шёл обратно в пустыню — медленно, задумчиво. Внутри что-то изменилось. Словно гора свалилась с плеч. Словно пелена спала с глаз. Сорок лет он строил здание своей святости — и думал, что оно прочно. А оно стояло на песке. На песке гордости. Теперь он знал: нужно начинать заново. Не с поста. Не с молитвенного правила. Не с подвигов. А с смирения. С того, чтобы каждый день говорить: "Господи, помилуй меня, грешного." И плакать. Плакать, как плачет та женщина в городе. Потому что слёзы смирения сильнее сорока лет подвигов. ________________________________________ Когда братия снова пришли к нему за советом, они заметили перемену. Старец стал мягче. Тише. Не учил строго, как раньше. Не обличал грехи резко. Просто говорил: — Молитесь, братья. Но молитесь со смирением. Не думайте, что вы праведны. Думайте, что вы — меньшие из всех. И Бог услышит вас. А когда спрашивали: "Авва, откуда ты научился этому?" — он отвечал: — От женщины. От великой учительницы смирения. И добавлял тихо, почти шёпотом: — Качество молитвы важнее количества лет. Одна слеза покаяния сильнее тысячи сухих молитв. 📖 Источник: Древний Патерик, глава XII "О молитве" (перевод свт. Феофана Затворника) 🔗 https://azbyka.ru/otechnik/Feofan_Zatvornik/drevnik-paterik-per-svt-feofana-zatvornika/12

1 просмотров • 1 неделю назад

Смиреномудрие

испытания молитва покаяние последний грешник смирение

11:38

Ложь во спасение

Что такое любовь к ближнему — в самом точном, в самом требовательном своём смысле? Не та любовь, которая выражается в добрых словах и искренних пожеланиях. Не та, что приходит легко — когда ближний радует нас, когда он близок нам по духу, когда общение с ним приносит удовольствие. А та любовь, которая остаётся и тогда, когда ближний упал. Когда он слаб. Когда он стыдится смотреть в глаза. Когда он готов погибнуть — лишь бы не возвращаться к тем, перед кем виноват. Вот об этой любви — сегодняшняя история. Она сохранена в «Отечнике» святителя Игнатия Брянчанинова — сборнике, который сам святитель называл садом духовным, собранным из плодов многовекового монашеского опыта. Имена героев этой повести до нас не дошли. Мы не знаем, как звали ни одного из двух братьев, ни старцев, к которым они пришли. И всё же история эта живая — живее многих именных. Потому что в ней говорится о том, что не стареет. --- Это было в Египте, в те века, когда пустыня была живой — населённой монахами, которые уходили из городов не потому что презирали мир, но потому что искали в безмолвии нечто такое, чего в городском шуме найти невозможно. Они жили в кельях, плели корзины, молились, принимали учение от опытных старцев. И изредка — по нужде — выходили в ближайшие города, чтобы продать работу рук своих и на вырученное купить всё необходимое для жизни. Двое таких монахов отправились вместе в город. Они были братьями — не по крови, а по вере и по монашескому деланию. Шли вместе, продали рукоделие — плоды долгих часов труда в тишине кельи. А потом нужно было закупить всё, что требовалось для жизни в обители: масло, хлеб, может быть, нитки для следующей работы. Один из них взял деньги и пошёл по лавкам. Другой остался ждать в гостинице. Город — это всегда испытание для монаха. Не потому что город плох сам по себе. Но потому что в городе — шум, движение, лица, запахи, соблазны — всё то, от чего монах ушёл в пустыню и к чему его душа, отвыкшая, оказывается вдруг беззащитной. Пустыня обучает терпению, молитве, безмолвию. Но она не всегда успевает обучить человека той внутренней крепости, которая нужна, когда мир снова придвигается вплотную. Второй брат остался один — и впал в блуд. Когда вернулся первый брат с покупками, готовый возвращаться в обитель, второй отказался идти. — Возвращайся один, — сказал он. — Почему? И тогда брат рассказал. Рассказал то, что только что произошло — с трудом, наверное, не поднимая глаз. Рассказал — и добавил: «Я не могу вернуться. Не могу идти к старцам с этим». --- Что чувствует человек в этот момент — в момент, когда только что совершил то, чего совершать не должен был? Стыд — это первое и самое понятное. Но стыд, если он не направлен к покаянию, очень быстро превращается в нечто другое — в отчаяние. В ощущение, что дорога назад закрыта. Что принять тебя теперь не смогут и не захотят. Что ты стал другим человеком — худшим — и этого уже не исправить. Именно в этом состоянии был второй брат. Он не просто стыдился. Он уже не видел пути обратно. И вот тут первый брат мог поступить по-разному. Он мог рассердиться — это было бы понятно. Он мог устыдить — «ты же знал, ты должен был держаться». Он мог отчитать — с горечью и праведным негодованием. Он мог пожалеть — искренне, тепло, со словами утешения, которые тем не менее ничего не меняют в положении вещей. Он мог, наконец, уйти один — оставить брата в городе, дав ему время самому принять решение. Он не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Он сказал: — И я согрешил так же, когда ходил по лавкам. Пойдём вместе — вместе принесём покаяние. --- Это была неправда. Он не согрешил. Он ходил по городу, покупал необходимое, думал о своём — и вернулся чистым. Ничего не произошло с ним — ничего такого, в чём нужно было бы каяться. И тем не менее он произнёс эти слова — с клятвою, твёрдо, так, чтобы брат поверил. Зачем? Потому что понял одно: брат в этот момент не способен идти к старцам один. Стыд настолько сковал его, отчаяние настолько затопило душу, что он физически не мог поднять себя и пойти на исповедь один — без того, чтобы рядом шёл кто-то такой же. Кто-то, кто тоже упал. Кто-то, перед кем не нужно стыдиться, потому что он — такой же. Первый брат увидел это. И сказал то, что нужно было сказать, — не потому что это была правда, но потому что это было единственное, что могло сдвинуть брата с места. Он взял на себя ложь — ради спасения. --- Они пошли вместе. Дорога обратно в пустыню — долгая. Можно представить себе, как они шли: один — с тяжестью на сердце, другой — с тяжестью своего обмана. Шли рядом, может быть молча, может быть говорили о чём-то незначительном. И оба несли что-то, что нужно было положить у ног старцев. Когда они пришли — пали к стопам святых отцов. Стеная и воздыхая, проливая обильные слёзы, исповедали падение. Оба. Старцы выслушали их. Дали заповеди — епитимью, конкретные указания о том, как совершать покаяние. И оба брата принялись исполнять их тщательно. Повесть говорит особо: тот, кто не согрешил, приносил покаяние так же, как если бы согрешил сам. По великой любви, которую имел к брату. Он не просто прошёл рядом, держа брата за руку, и остановился у порога исповеди. Он вошёл — и встал рядом. Он каялся. По-настоящему, с трудом, в тех же слезах и воздыханиях. Не разыгрывал роль — а нёс груз так, как будто этот груз и правда был его. --- Господь призрел на это. Тайна открылась святым отцам — не сразу, но открылась. Бог показал им, что произошло в действительности: кто согрешил, а кто нет. Что первый брат сказал неправду. Что второй брат, не зная этого, шёл рядом и думал, что они оба равны в своём падении. И вот что Господь даровал: прощение обоим. Согрешившему — за покаяние. Он пришёл, он не остался в городе, он не сказал себе «всё равно уже поздно». Он встал и пошёл — пусть даже только потому, что рядом шёл брат. Этого оказалось достаточно. Несогрешившему — за любовь. За то, что он взял чужой грех на себя — не в том смысле, что принял за него наказание, но в том смысле, что разделил его стыд, его путь, его слёзы. За то, что он не оставил брата. Апостол Иоанн написал: «Мы должны по братии души полагать». И вот — человек положил. Не жизнь, не кровь — но что-то, что для него тоже было дорого: свою чистую совесть. Свою правду. Своё доброе имя перед старцами. Он взял это — и отдал. Ради брата. --- Эта история ставит перед нами неудобный вопрос. Первый брат солгал. Это невозможно отрицать. Он произнёс вслух то, чего не было. И тем не менее Господь не осудил его за эту ложь — а наградил. Как это понять? Святые отцы много размышляли о том, что называется «ложью во спасение» — о тех случаях, когда человек говорит неправду ради блага ближнего. Эта тема сложная, и богословы спорили о ней. Но в данной истории, кажется, важно не то, что он солгал, а то, ради чего. И особенно — то, что он не остановился на словах. Он не просто сказал «и я такой же» — и отошёл в сторону. Он прожил это вместе с братом до конца: шёл, каялся, плакал, нёс епитимью. Его слово стало делом. И это дело было любовью. Потому что любовь в понимании отцов — это не чувство. Это действие. Это то, что ты делаешь ради другого, когда тебе это неудобно, невыгодно, когда это стоит тебе чего-то настоящего. Первый брат отдал ради брата своё доброе имя — и не пожалел. --- Есть ещё одна вещь в этой истории, о которой стоит сказать — о покаянии. Второй брат не смог прийти к старцам сам. Ему понадобился тот, кто пойдёт рядом. Это может показаться слабостью — и в каком-то смысле это и есть слабость. Но это очень человеческая слабость, и осуждать её трудно. Потому что стыд — один из самых парализующих человеческих переживаний. Когда человеку стыдно — по-настоящему стыдно, до боли — он часто не может двигаться. Не потому что не хочет исправиться. А потому что путь к исправлению лежит через момент, когда нужно встать перед другим человеком и сказать вслух то, что произошло. И вот этот момент — невыносим. Именно здесь и нужен кто-то, кто скажет: «Я — рядом. Иди». Не осудит. Не объяснит, как надо было. Не сравнит с собой в лучшую сторону. А просто встанет рядом — и пойдёт. Первый брат стал для второго именно таким человеком. И это, наверное, есть самая точная форма братской любви — той любви, о которой говорил апостол, о которой писали отцы, о которой рассказывает нам эта простая, безымянная история из египетской пустыни. Той же любви, которой так не хватает нам — везде и всегда — когда кто-то рядом с нами падает и отказывается вставать. --- **Источник:** Отечник святителя Игнатия (Брянчанинова). Повести из жития старцев, которых имена не дошли до нас. Повесть №27. https://azbyka.ru/otechnik/Ignatij_Brjanchaninov/otechnik/84

1 просмотров • 2 недели назад

Жертвенная любовь

жертвенность испытания покаяние сильная личность христианская любовь

7:26

Быть правым — или счастливым?

Как ты ведёшь себя, когда тебя обвиняют несправедливо? Объясняешь? Доказываешь? Молчишь — но внутри кипишь? Один старец из лавры аввы Герасима нашёл другой путь. И этот путь изменил всё. ________________________________________ Палестина. Берег Иордана. Шестой век по Рождестве Христовом. Здесь, в нескольких милях от священной реки, стояла лавра преподобного Герасима. Не монастырь в привычном смысле — скорее россыпь келий, разбросанных по каменистым холмам, где иноки жили порознь, но молились вместе. Место суровое, выжженное солнцем, продуваемое ветрами с аравийской пустыни. Место, где человек оставался наедине с Богом — и с самим собой. В этой лавре жил старец. Имя его история не сохранила — он сам, верно, не придавал ему значения. Важно другое: он был человеком, который умел дружить. Умел по-настоящему — не поверхностно, не из вежливости, а всем сердцем. И был у него брат. Возлюбленный, как говорит предание. Два инока, два искателя Бога — они проводили время вместе, беседовали о пользе душевной, поддерживали друг друга в подвиге. Такая дружба в монастыре — редкий дар. Она согревает долгими ночами бдений, укрепляет в дни уныния, напоминает, что ты не один на этом трудном пути. И вдруг — всё изменилось. ________________________________________ Старец не мог понять, что произошло. Ещё вчера они сидели вместе, разговаривали. Вспоминали слова аввы Пимена: "Каждому надлежит укорять себя во всём." Расстались мирно. А сегодня брат смотрел на него иначе. Мрачно. Отчуждённо. Словно между ними выросла невидимая стена. Старец не понимал. Он перебирал в памяти последние дни — что сказал, что сделал, чем мог обидеть. Ничего не находил. Обида была безымянной, беспричинной — и от этого ещё более тягостной. Он пошёл к брату. — Чем я обидел тебя? Скажи мне. Брат отвернулся. Или сказал что-то смутное — намёк на какой-то поступок, какую-то вину. Старец не узнал себя в этих словах. — Я не делал этого, — сказал он. — Это не так. Слова были правдивыми. Но они не помогли. Стена не упала. Брат остался холодным, закрытым, далёким. Старец ушёл к себе в келью. ________________________________________ Ночью он не спал. Лежал на циновке, смотрел в темноту, и внутри него шла работа — та тихая, невидимая работа, которую монахи называют трезвением. Испытание сердца. Он думал о словах аввы Пимена, которые сам же вспоминал в их последней беседе: укорять себя во всём. Слова, которые легко произносить — и так трудно исполнять. Особенно когда ты прав. Особенно когда несправедливость очевидна. Я не делал того, в чём он меня подозревает. Это правда. Но... Мысль пришла тихо, без громких слов. Пришла и остановилась — как гость, которого не ждали, но которому нельзя не открыть дверь. А что я делал? Старец закрыл глаза. И начал вспоминать — не этот случай, не эти дни, а всю жизнь. Долгую жизнь, в которой было многое. Слова, сказанные в раздражении. Помыслы, которым он давал войти. Мгновения, когда он выбирал себя, а не Бога. Грехи, о которых знал только он — и Господь. Их было много. Больше, чем он хотел помнить. И тогда пришла другая мысль — простая, как удар молота: Если я совершил всё это — почему я так уверен, что не мог совершить и того, в чём обвиняет меня брат? Не потому что брат прав. А потому что я — не тот праведник, каким себе кажусь. ________________________________________ Утром старец снова пошёл к брату. Но на этот раз — другим человеком. Не тем, кто пришёл доказывать и объяснять. Не тем, кто нёс в сердце правоту как щит. Он пришёл с открытыми руками — и с открытым сердцем. — Прости меня, — сказал он. Просто. Без оговорок. Без "но я всё-таки не делал этого". Без защиты. Брат смотрел на него. И что-то в нём начало меняться. Медленно, как оттаивает земля весной — сначала незаметно, потом всё очевиднее. Холод уходил. Мрачность уходила. Стена, которая казалась непробиваемой, — рассыпалась сама собой. Они обнялись. Помолчали. И мир между ними вернулся — не хрупкий, не наспех залатанный, а настоящий. Тот мир, который бывает только после настоящего прощения. ________________________________________ Что произошло в ту ночь в келье старца? Он не придумал новый аргумент. Не нашёл способ переубедить брата. Он сделал нечто гораздо более трудное — он изменил себя. Изнутри. В том месте, куда не видит никто, кроме Бога. Авва Пимен говорил: укорять себя во всём. Не в том смысле, чтобы лгать на себя и притворяться виноватым. А в том смысле, чтобы помнить: я — грешник. Я совершал и худшее. И это знание смягчает сердце — делает его способным к миру там, где ум требует справедливости. Мы живём в мире, где правота стала главной ценностью. Быть правым — важнее, чем быть в мире. Доказать свою невиновность — важнее, чем сохранить любовь. И мы спорим, объясняем, доказываем — и теряем людей. Теряем тихо, постепенно, не замечая, как стена между нами становится всё выше. Старец из лавры аввы Герасима знал другой путь. Он опустил щит. И стена упала сама. ________________________________________ Когда Иоанн Мосх записал эту историю — в начале седьмого века, путешествуя по палестинским обителям — он не знал, что она переживёт и его, и лавру аввы Герасима, и целые империи. Что через четырнадцать веков её будут читать люди, которые никогда не видели Иордана, никогда не жили в каменных кельях, никогда не слышали вечернего пения монахов над рекой. Но будут узнавать себя. В том, кто стоит перед закрытой дверью брата. В том, кто лежит ночью и перебирает слова. В том, кто знает, что он прав — и всё равно не знает, что делать с этой правотой. Старец нашёл ответ. Он лежит не в словах и не в аргументах. Он лежит — внутри. Источник: Блаженный Иоанн Мосх, "Луг Духовный", глава 219 Ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Mosh/lug-dukhovnyj/

1 просмотров • 1 месяц назад

Смиреномудрие

дочь покаяние смирение

Ванечка

Эта история перевернет вас с ног на голову. Прихожу в храм. Девять утра, то время, когда зажигаются первые лампады и свечи, храм готовится принять людей. Перекрестившись, прикладываюсь к иконе. Поворачиваюсь и вижу, как из глубины храма ко мне идет женщина. Съежившаяся, с искаженным лицом. Сразу видно, у нее какое-то горе или боль. Ее опережает сторож: «Батюшка, женщина ждет вас с восьми утра. А пришла еще раньше, сидела у закрытых дверей храма». Женщина подходит ко мне, начинает плакать. Но слез у нее уже нет, выплакала все. Она как-то цепляется за меня, потому что стоять ей трудно. – Что случилось?.. Я беру ее за плечи, заглядываю в глаза. И вот какую поистине страшную историю она мне рассказывает. Вчера вечером пришли с прогулки с трехлетним сыном, Ванечкой. Она разула в прихожей сына и сама разувалась. А Ванечка – на кухню. А там у подоконника – стул, так что залезть на подоконник легко. На окне – москитная сетка. Малыш залез и облокотился на сетку. И вместе с ней… вывалился в окно. Пятый этаж, внизу асфальт. Она ничего и не поняла, только услышала крик и стук. Такой стук, который не дай Бог кому-то из нас услышать… И все, больше ни звука. Шагнула на кухню и задохнулась: пустое окно и нет ребенка. Ванечка еще дышал, но был без сознания. Конечно, скорая, реанимация… Врачи никаких шансов не дают. «Если верующая, – говорят, – молитесь». И она ночью – в храм. Он закрыт. Стояла и плакала под дверью, а как открыли, бросилась искать отца Константина. «Если верующая!..» Конечно, верующая! Два с половиной года назад этого малыша крестили у нас в соборе. Крестил я. И перед Крещением взял слово с родителей и крестных, что будут ребенка приносить и приводить в храм и причащать. «Батюшка, мы же так и не выбрались за это время!.. – плачет мама, цепляясь за меня. – То одно, то другое. Все откладывали. И вот, самое-то ужасное, что вы, батюшка, приснились мне за несколько дней до этого. Раньше не снились. Я не думала про вас, чтоб вы снились. А тут приснились. В облачении. Стоите и смотрите так строго. И я во сне думаю: зачем батюшка так смотрит? А потом понимаю, что это оттого, что Ванечку не причащаем. И тут же решаю: все, утром пойдем в храм». Проснулись, в храм не пошли. Решили пойти завтра, но… как это обычно бывает, проспали. А потом выветрился сон, мало ли что, в самом деле, приснится, не ломать же привычный уклад жизни. «Как-нибудь сходим…» Так и не сходили. – Миленький батюшка, помогите... Не знаю как, помогите!.. Мне было отчаянно жалко ребенка, родителей, но ведь я не знал планов Бога… – Мы можем молиться, чтобы Господь спас малыша, если на то будет Его воля, – говорил я маме. – Мы не можем требовать: обязательно исцели, вылечи… – Да, да, давайте, умоляю, давайте молиться! – В таком случае, отпустите меня на службу, – сказал я мягко, потому что женщина так вцепилась в мою куртку – я как вошел в храм, так и был в уличной одежде, – что оторвать ее руки было невозможно. – Да, да, конечно… Она отпустила меня, как было очевидно, с неохотой. Так тяжело в одиночку переносить это, так хочется ухватиться за кого-то и держаться… Я подвел женщину к огромной иконе Пресвятой Богородицы «Всецарица» – в богато украшенном окладе, с десятком разноцветных лампад, возле придела св. муч. Иоанна Воина. – Стойте здесь и молитесь. – Я не умею… – Как умеете. Просите своими словами Богородицу помочь вашему малышу. Я скоро выйду на исповедь. Подойдите ко мне и исповедуйтесь. Попросите у Бога прощения за все свои грехи. Когда начнется служба, отойдите от иконы и встаньте вот здесь. Слушайте службу, все, что диакон говорит, что поется, и молитесь. Потом причащайтесь. – Надо как-то к этому готовиться, я не знаю, как… – В этот раз я благословляю причаститься так. Господь хочет вас, как дочь Свою, поддержать и напитать силой, поддержкой. Будьте благодарны за это. Я прошел в алтарь и сообщил грустную новость присутствующим. Диакон стал вписывать в свой синодик имя «тяжкоболящего младенца Иоанна». «Отдельную ектенью произнесу», – пробасил он. Чтецы и пономари также отнеслись с самым неподдельным участием… Мы приступили к службе. Конечно, помянули малыша на проскомидии – я вынул с особой молитвой о болящем, частицу из просфоры. Положил ее на дискос возле Агнца. Потом – исповедь и Божественная литургия. Мне хотелось, чтобы не только клир, но и народ Божий – члены Церкви, молились об этой ситуации, поэтому с просьбой помолиться о беде я обратился к прихожанам. Мама младенца Иоанна всю службу стояла, как свечечка, было видно, что искренне молится. Потом она подошла к Причастию, а после службы вдруг, смотрю, исчезла. Однако, когда я заканчивал проповедь, опять появилась в храме. Подошла. Ее лицо было светлым. «Батюшка, простите, я выходила из храма, потому что позвонили из больницы. Сказали, что Ванечка пришел в себя. Сделали повторные снимки и сказали, что все не так страшно, как врачам казалось ночью. Жить будет…» Потом мы еще молились о младенце Иоанне, и эта женщина каждый день приходила в храм: я так посоветовал. Через, кажется, неделю или чуть больше она принесла к Причастию сына, которого выписали из больницы. Никаких разрывов внутренних органов, никаких переломов, только два ребрышка треснули. Сейчас ходят в храм. Стараются каждую неделю. Ванечка оказался симпатичным и смышленым светловолосым мальчиком, причащаться очень любит. А наши пономари, зная о его истории, наливают ему двойную порцию запивки. Священник Константин Пархоменко

1 просмотров • 7 месяцев назад

Чудеса веры

внутренняя сила врачебные истории дети доброе слово дочь животные мама молитва Папа покаяние сильная личность сын

Почти покойник

Все произошло в 2000 году в семинарском храме города Саратова. В то время я работала там уборщицей, и была свидетелем некоторых событий, которые произошли с одним человеком. Он появился во второй половине дня, на улице было уже прохладно, лето кончалось, начиналась осень и многие ходили в кофтах и даже курточках. Этот мужчина пришел в одной футболке, сел на лавке в притворе и стал ждать службу, до службы было еще много времени, он сидел тихо, и немного напрягал тем, что его никто раньше не видел. Вид у него был немного странный не только своей одеждой не по погоде, но и что-то в нем было такое - сродни безумию, но вел мужчина себя вполне нормально и его никто не трогал. Пришел священник и началась подготовка к службе, в храме 2 придела - в центральном главный предел, где служили, а в соседнем маленьком пределе проводили исповедь, и раннюю службу в Воскресенье. День в который незнакомец появился была суббота, исповедь как обычно проходила в маленьком пределе, народу было немного и поэтому было свободно. Молодой человек оживился и увидев, священника, который пришел исповедовать также пошел на исповедь. Он исповедовался так громко и эмоционально, что не мог не обратить на себя внимание окружающих, как он сам сказал, эта исповедь была первой в его жизни. Говорил мужчина достаточно громко, и все ненароком услышали то, что он уже 3 дня ночует в парке на скамейке, что завтра ему исполняется 25 лет и что у него украли документы и деньги. Он приехал в Саратов на сделку. По тем временам сделка на очень большие деньги, если не ошибаюсь - миллионы какие-то. В общем документы на сделку и его личные деньги - все было украдено… Сотовых тогда еще не было, но парню как-то удалось сообщить матери в Санкт-Петербург о том, что его ограбили. Ко всему вышеизложенному парню приходилось скрываться и прятаться. Его босс - преступник, и парень сам видел, как он легко убивает людей и за меньшее. Вот почему он и пришел на исповедь – как бы перед смертью... И кричал - именно кричал, плакал и говорил, что не хочет умирать! - "Мне завтра 25 лет, я не хочу умирать" - говорил он. Его было очень жалко, парень был молодой, от него пахло пивом, видимо все эти 3 дня это все что он ел. Было заметно, что мужчина был голодный. Молодой человек днем прятался по храмам, а ночью в парке - он очень замерз в своей майке... В общем вид его был жалок, особенно от того, что мы все узнали после его исповеди. Потом была служба. Парень продолжал сидеть на скамейке какой-то потерянный, и как бы - "не готовый" умирать. Вот бывает человек встретится с опасностью и не боится умереть, а он трясся как осиновый лист, вся жизнь в один миг перевернулась и он встал полный сил и здоровья, молодой парень перед бездной...и выхода нет! Его убьют, его уже ищут, завтра приезжает мать на вокзал он пойдет ее встретить, они уже это знают и его убьют там! Или где-то еще... Служба закончилась, все стали расходиться. Я как уборщица, после службы должна помыть полы, подсвечники и т.п. На это уходит чуть больше часа. Все это время он сидит и ждет с ужасом в глазах. После службы я дала бедняге хлеба. В общем то, что было в корзине в подаяниях. Каким же он был благодарным и радостным...! Ведь ничего парнишка не ел 3 дня. Но он не мог есть, не мог глотать, страх парализовал все его существо Я села рядом и рассказала ему историю, которую как раз недавно читала или слышала, уже не помню: «В нашем храме есть одна очень старая икона с Афона. Она висела как раз в том маленьком приделе рядом со свечным ящиком. История этой иконы такова, что турки напали на монастырь (кажется, на Афоне) - за то, что монахи не соблюдали обетов или не усердны были, в общем отступили от Бога. Господь попустил туркам одержать победу. Эта икона была изображена на стене храма, и настоятель монастыря в слезах молился за братию и монастырь, прося Господа помиловать их... И тогда икона ожила! Богородица заступилась за монахов по вере и молитве настоятеля, ведь он был настоящим монахом и соблюдал все обеты и прочее как должно! Богородица заступилась за монастырь - турки его не одолели, а маленький Христос- младенец , ручкой стал заграждать ей уста, но Божия матерь взяла своей рукой руку младенца и отвела ее от своих уст и вымолила монастырь. Монахи были помилованы и монастырь турки не взяли». Я ему это все рассказываю, а он видимо никогда не ходил в храм, до всех этих событий и вообще был далек от всего этого. Я ему говорю - вы сейчас в таком состоянии, что вам может помочь только Богородица. Ведь молитва матери со дна моря достанет, надо только молиться от всей души, как можешь попросить ее помочь тебе, спасти тебя! А сама думаю: «Ему одна дорога в монастырь, где еще ему можно укрыться от банды и не умереть...» Этот человек упал на колени перед иконой, стал плакать и так молился, как никто и никогда раньше. Он стоял минут 20 на коленях и просил Богородицу как живую, плакал и готовился к смерти. В то же время семинаристы выполняли некую работу в храме: продавали свечи, алтарничали, сторожили и т.п. В общем наш несчастный начал упрашивать настоятеля оставить его в храме переночевать, но так-как в храме 2 алтаря, а между ними комната охранника, никто не мог его оставить. Настоятель отказал ему, но семинаристы решили помочь и один из них повез его в монастырь, мы остались молиться, чтобы их н убили по дороге. Через пару часов они вернулись вдвоем. В монастыре не было настоятеля, а без него никто не мог решить оставить его у себя или нет. Вот они и повернули назад. Тот семинарист, который был сторожем, на свой страх и риск оставил его у себя. Мы все думали, что тот парень перед смертью хотя бы причастится утром, а потом поедет маму встречать на вокзал. С этим все и разошлись по домам. Конечно, за него молились все, кто был в курсе этой ситуации: кто-то читал акафисты, кто-то другое, но все надеялись на лучшее. Утром я пришла в храм к 7 на службу, и с удивлением узнала что его уже нет, он ушел на вокзал! За ночь произошло чудо, которое трудно вообще как-то осознать, особенно если ты не был в такой ситуации сам. Тот семинарист, который оставил у себя нашего бедолагу, ночью отправился в парк. Он нашел дворника, с которым они обошли все урны в парке, а в одной из урн они нашли все документы нашего страдальца! Все, кроме денег, которые были украдены. Представьте себе! Городской парк - он не большой, но людный. Парня обокрали 3 дня. И за эти 3 дня урны никто не убрал, но убирали их обычно каждый день! В общем тот парень был просто счастлив. До этого он был живой мертвец, а тут появилась надежда. Ему 25 исполнялось в Воскресенье, приезжала мама, он нашел все документы и договор, он полетел счастливый на вокзал встречать мать... Дальше неизвестно ничего. Но мне хочется верить, что этот человек изменил свою жизнь, понял, что ему дан второй шанс и нельзя работать с такими людьми, которые легко убивают других из пистолета. Хотелось бы, конечно, узнать, что с ним было дальше. Но, к сожалению, этого нам не известно. На все воля Божия!

1 просмотров • 7 месяцев назад

Чудеса веры

бандиты животные за пределами логики истории из жизни мама молитва моя половинка покаяние семья сильная личность чудеса

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

Вы можете забрать Катюшу.

-Катюш, а ты бы сходила в магазин за хлебушком? – поплывший взгляд сорокапятилетней дамы, уже не мог сфокусироваться на худеньком силуэте семилетней девчушки, которая жадно сглотнула при упоминании хлеба. -Kонечно, мамочка… Девочка послушно ждала денег, за которые продавщица местного круглосуточного магазинчика, тетя Люда, охая и ахая, продавала Кате буханку хлеба, а иногда совала в голодный кулачок молочную шоколадку или горсть конфет. -Вот же горе – то дитенку. Tакая лапуля у этих пьянчуг растет, - причитала вслед Людмила, прихлебывая растворимый кофе. Катя, стараясь не вдыхать умопомрачительный запах свежей хрустящей корочки, со всех ног неслась домой. Если она себя хорошо вела, то мама всегда отрывала ей корочку, а поверх хлеба укладывались две-три жирные шпротины, с которых капало сладкое масло, пропитывая мякиш. Девочка ела не спеша, понемногу откусывая и тщательно прожевывая свое нехитрое лакомство. Судя по количеству бутылок, родители ждали сегодня гостей, поэтому другого ужина уже не предвиделось. Самое главное теперь, незаметно улизнуть из дома, и не попадаться никому на глаза, иначе могло и влететь. В прошлый раз отец так сильно влепил ей затрещину, что потом два дня болела голова, а из носа периодически кровило. Катя вышла из подъезда. У неё еще была четверть кусочка и целая рыбка. На улице было тихо, не смотря на тёплую весеннюю погоду. Людей было мало, где-то играла веселая музыка, а в кармане у девочки ждали своего часа две шоколадные конфеты. Было так хорошо. Сегодня не холодно бродить по улицам, а если что, можно и к тёте Люде заглянуть, она непременно угостит кофе со сливками и сахаром. И Катя шла, не спеша разглядывая вечерние окна, мечтая о том, чтобы у неё появилась подруга. Уж тогда-то Катя совсем будет счастлива. Ей будет с кем поделиться своими мечтами, мыслями, а иногда и просто молча побродить, когда домой нельзя. Но жалобный писк, раздававшийся из кустов, что росли у мусорных баков, остановил девочку. Она осторожно заглянула в ворох старого вонючего тряпья. В рваной коробке из-под обуви сидел маленький полосатый котенок, и тихо мяукал. Катюша протянула руку, и он понюхал её. Вкусный запах шпрот раззадорил малыша, и он стал жадно облизывать пальцы. От щекотливого язычка девочка захихикала. - Ты что, голодный наверно? А смотри, что у меня есть! – Катя торжественно положила целую рыбку перед носом котенка, затолкав остатки хлеба себе в рот. -Вот, держи. Кушай. Будущий хищник с аппетитом набросился на угощение. Он забавно урчал, глотая целыми кусками, и шипел, когда Катя пыталась гладить его. - Тише, не торопись. Надо понемножку, а то живот разболится, уж я то уже такое проходила, - она улыбнулась новому другу. -А хочешь, я возьму тебя к себе жить? Буду звать тебя Полосатиком и всегда-всегда делиться едой, - Катюша подняла легкого, как пух, малыша, и бережно положила за пазуху. Желтые, как майский мед , фонари освещали тротуар, по которому шла маленькая девочка и оживленно щебетала с мурчащей мордочкой, выглядывающей из-за ворота куртки. *** Дома было спокойно. На кухне остались только пустые бутылки, грязные тарелки и полная пепельница. Bажно гудел котел, беспечно тикали часы. Катя опустилась на стул, а котенка посадила на стол. Животное боязливо обнюхало пустой стакан. -Фу! Полосатик, не надо! Это очень нехорошая гадость. Вдруг ты тоже захочешь каждый день пить её, тогда мы не сможем уже быть друзьями! – она схватила малыша и прижала к лицу, не желая отпускать. Котик в ответ лишь приятно заурчал, упершись мягкими лапками ей в нос, будто успокаивал: « Не волнуйся, мы вместе!» В эту ночь Катя спала очень сладко. Ей снилось что-то очень хорошее, со вкусом бананового мороженного и пирожков с вишней. Полосатик уютно устроился под боком, напевая девочке свои кошачьи колыбельные. Но наутро, отец, увидел котенка, и стал дико орать, чтобы этой « твари» больше здесь не было. Mать курила очередную сигарету, прикладывая мокрое полотенце к голове. Хриплым больным голосом она попросила дочь унести кота « от греха подальше». Девочка, глотая горькие слезы обиды, сидела у подъезда с Полосатиком в руках. Она не знала, куда его можно отнести, а оставлять на мусорке такого чудесного друга ей совершенно не хотелось. Pыдая, она побрела в магазин, к тёте Люде. Там, сбивчиво рассказав, что и как, Катюша умоляла приютить Полосатика, обещая навещать его ежедневно, кормить и воспитывать. Не смогли сердобольные женщины отказать ребенку, оставили котенка жить в подсобке магазина. Полосатику выделили старую линялую кофту и обрезанное пластиковое ведерко из-под майонеза. Всю весну и лето Катя бегала к своему Полосатику, отламывая от купленной буханки «кусочек», за что дома была не один раз бита. Но разве это важно, когда у тебя есть настоящий друг? Девочка часами беседовала с котом, рассказывая обо всем, что с ней происходило. Полосатик устраивался на худых коленках и сладко мурчал, щуря свои лиловые глаза. Тётя Люда, выгребая остатки обеда ему в миску, однажды присмотрелась и всплеснула руками: - Батюшки, таких котов я ещё не видала! Глаза-то у него как ненастоящие. А ну глянь, Оль, - и обе продавщицы с восхищением рассматривали бездонные глаза, в которых было море тепла и понимания, а он только хитро мурлыкал - сытый и довольный. К осени Полосатик превратился в настоящего красавца. Большой пушистый котяра со сказочными глазами. Не раз его пытались увезти покупатели, но он даже близко ни к кому не подходил, дожидаясь свою маленькую хозяйку. Однажды Кати не было несколько дней. Она не приходила за хлебом и не навещала Полосатика. Тётя Люда начала беспокоиться – уж не заболела ли. Но Катюша пришла. На её бледных скулах, уже желтели синяки. На нижней губе была некрасивая коричневая корка. На удивленные взгляды продавщиц, она коротко бросила: - Упала. Но за магазином, уткнувшись опухшим от слез личиком в мягкий пушистый бок, девочка что-то долго рассказывала своему другу. Она так и уснула, обнимая большого внимательного кота. Тетя Люда аккуратно подняла малышку и переложила на старенький диван в подсобке, укрыв Катю потрепанным одеялом. Потом, она позвонила Николаичу – местному участковому, но тот лишь повздыхал, говоря, что доказать побои будет сложно. Да и связываться с этими алкашами он не хотел. Женщина расплакалась. Ей было до боли жалко эту маленькую девчушку, которой она не могла ничем помочь. Своих детей у неё не было и Люда не раз думала о том, что хотела бы себе такую доченьку. Полосатик нервно наматывал круги вокруг дивана, заботливо обнюхивая Катино лицо, а потом и вовсе пропал. Всю ночь девочка проспала в магазине, за ней даже никто не пришел. Утром, когда она проснулась, тётя Люда накормила её бутербродами со сладким чаем и велела с тётей Олей присмотреть за магазином, пока она сходит « по важным делам». Катя с радостью согласилась, а женщина, полная решимости, отправилась к её родителям. Но уже у подъезда дорогу ей загородил Николаич. - Цыц, куда тебя несет? У нас тут убийство, так что лучше туда не соваться. Ты лучше скажи, малявку Анохиных ночью не видала? -Катю? А кого убили? – Людмила взволнованно пробежалась глазами по окнам многоэтажного дома. -Да вот ее родителейд иубилии. Вот ищем её, мож забрали девку – то. -Н..нет, она у меня в подсобке спала, с ней все в порядке. А кто убил? - Да кто знает. Люд, может, оставишь малявку на пару дней у себя? Пока родных поищем, ну чтоб в приют не оформлять. А то только бумажки доделаем, так обязательно бабка какая-нибудь нарисуется. -Да, конечно, без проблем, - сердце тёти Люды учащенно забилось от радости. Ей было абсолютно не жалко Катиных родителей. Она счастливая понеслась обратно в магазин. Пошушукавшись со своей напарницей, они решили пока девочке ничего не говорить о смерти, просто сказали, что Катина мама разрешила ей погостить у тёти Люды немножко. Катюша очень обрадовалась, спрашивая, научат ли её пользоваться кассой. С того дня Полосатик больше не появлялся. Его долго и настойчиво звала девочка, обходя ближайшие мусорки, но кот не приходил. Еда в его миске так и оставалась не тронутой. Тётя Люда заботилась о Кате, страшась момента, когда её отнимут. Однажды, она решилась идти в местную опеку и подать документы на удочерение. Но ей отказывали, говоря, что она не подходит по многим пунктам –одинокая, незамужняя, работающая ночами. Женщина сжималась от своей социальной неполноценности и отступала, чтобы через время попробовать ещё. Так прошло два месяца. Катя привыкла к Людмиле, научилась готовить яичницу, читать по слогам и наводить порядок, чтобы порадовать уставшую с работы женщину. Когда выпал первый снег, а было это 3 ноября, Кате исполнилось 7 лет. Она задула яркие парафиновые свечи на магазинном медовике и громко сказала, повернувшись к Люде: -Хочу, чтобы мы с тобой всегда - всегда жили вместе, и чтобы ты стала моей мамой! – она обняла растрогавшуюся женщину. - Я тоже только об этом и мечтаю, Катюшенька, - прошептала Людмила. В дверь постучали. Сегодня гостей не ждали, поэтому, когда на пороге возник представительный молодой человек, Людмила была очень удивлена. - Здравствуйте, я представитель отдела опеки и попечительства города Москвы. Ко мне попали ваши прошения и документы, вот я и приехал, чтобы, так сказать, познакомиться лично, - он протянул руку. -Проходите, мы просто никого не ждали, - женщина пригласила гостя в кухню. - А хотите чаю? Тётя Люда, знаете какой вкусный купила? Со вкусом тропических фруктов. Вы такого точно никогда не пробовали, - Катя поставила перед мужчиной кружку. -Угощай. А это твой торт? – он улыбнулся. -Угу! Мне уже 7 лет. В следующем году я в школу пойду, - она важно закивала. -В школу – это хорошее дело. Ну а как тебе тут живется? Рассказывай! – он отхлебнул из кружки. -Хорошо, - девочка оживилась… Они еще долго беседовали, сидя на небольшой кухне, ели торт, запивая его липтоном со вкусом тропических фруктов. Маленькая девочка и вежливый молодой человек в дорогом костюме. Людмила слушала их, подперев щёку кулаком, ей было так уютно и спокойно. -Что ж, к сожалению, мне пора, - мужчина встал. Он выудил из своего портфеля плотную папку. -Вот, Людмила Алексеевна, с этими документами пройдете завтра в районный суд, обратитесь к секретарю и напишите заявление. Не волнуйтесь, вам все расскажут. Рассмотрение дела в суде –простая формальность. И вы сможете забрать Катюшу. - Забрать? – Людмила растерялась. Она не могла найти ни одного подходящего слова для этого доброго человека. А девочка радостно обняла его, зажмурилась и повторяла: -Спасибо! Спасибо! Спасибо! -Спасибо, - сдавленно, стараясь удержать горячие слезы радости, прошептала Людмила. - Берегите её, - обернулся к Людмиле мужчина. Она от удивления застыла – на неё смотрели бездонные лиловые глаза, в которых было море тепла и понимания. Автор истории:Алина Сысоева

1 просмотров • 8 месяцев назад

Человеческий поступок

алкоголь внутренняя сила дети дочь животные испытания истории из жизни мама моя половинка Папа покаяние простая радость семья

Виктор, значит — победитель.

Вы когда-нибудь видели отпевание совершаемое архиереем? Нет? А я видел. И не только я, но и весь наш город стал свидетелем этого. А случилось это потому, что у нас произошло событие, которое сотрясло не только наш небольшой городок, но и всю область. Началось все с того, что мне позвонил мой друг, прихожанин с нашего храма: — Привет! Ты слышал новость? — Какую?, — поинтересовался я. — Какого-то парня убили. — Убили, — спрашиваю, — и кого же? — Не знаю, но говорят, сожгли даже. — Что за беспредел?! — удивился я. — Не говори. Сам владыка будет отпевать. — Владыка? Это что, его сын или друг? — Слушай, я пока не в теме. Прошла информация, что в среду в 14.00 часов в храме владыка будет его отпевать. Приходи. Я там буду. — Постараюсь, — говорю я. Давай с Богом. Убийство в наше тревожное время ни для кого не новость. Но было непонятно, почему сам владыка будет возглавлять погребение. Наверно, это его знакомый, подумал я. Такое тоже часто случается. Но все оказалось немного по-другому. В среду я смог на несколько часов отпроситься с работы и поехал к нашему собору. Уже подъезжая к нему, я обратил внимание на неестественно большое скопление автомобилей и народа. Полицейские патрули стояли за оградой храма и о чем-то разговаривали. Тут же было несколько автобусов, один из которых оказался экскурсионным. Не обошлось и без телевидения — неподалеку примостился фургончик новостей пятого канала. Нищие стояли в две шеренги и образовали собой что-то вроде языческого очистительного огня, через который нужно было пройти, если желаешь попасть в храм. Я пробился сквозь плотную массу людей и приблизился к центру события. Погребение уже шло полным ходом. Архидиакон зычно, но сдержанно возглашал ектении и кадил. Владыка стоял перед гробом, над которым возвышалась большая фотография молодого парня. У него было приятное улыбающееся лицо и русые волосы. Я его раньше не видел, но его лицо производило хорошее впечатление. Рядом с фото стоял аналой, на котором лежала икона и Евангелие. Меня удивило то, что икона была наполовину обгоревшая, лучше сказать, наполовину сгоревшая. На аналое лежало то, что от нее осталось. Но все равно можно было понять, что это икона Воскресения Христова. Евангелие тоже было черным от сажи. — Еще молимся о упокоении души новопреставленного раба Божия Виктора, — басом возглашал архидиакон, — и о еже проститися ему всякому прегрешению вольному и невольному. Хор запел ектению. Архиерею сослужило около десятка священников. Все были облачены в красный цвет. Телевидение периодически снимало происходящее. Ближе всех ко гробу стояли люди в черном. Одна женщина постоянно плакала и ее поддерживали под руки мужчина и женщина. Я сообразил, что это, наверно, была его мать. Рядом со мной стояли две бабушки и тихо перешептывались: — Господи, какой молодой! — сказала одна. — Да, — ответила вторая, — какая потеря! — Говорят, он мученик. — Да ты что! Вот так милость Божия! Я обратил внимание на то, что гроб был закрытым, хотя положено держать его открытым, чтобы родственники могли совершить последнее целование. — Привет! Ко мне тихонько подошел мой приятель, который вчера звонил мне. Я молча поздоровался с ним. — Я узнал что случилось, — прошептал он мне на ухо. — Этого парня в воскресение после службы замучили сатанисты. Говорят, он защищал от осквернения иконы. Я задумался. Вот так новость — человек в наше время пострадал за иконы! Давненько я такого не слышал. Очень напоминает седьмой век. В наше время это редкость. Чаще все ограничивается незаметным для постороннего глаза исполнением заповедей, посещением храма, исповедью и причастием. — Со святыми упокой, — запел хор, а с ним и весь народ затянул всем известный кондак. Женщина в черном заплакала еще громче и упала на гроб. Она обняла его и сквозь рыдания что-то говорила. Можно было разобрать лишь обрывки ее фраз: «Почему ты?», «почему сейчас?», спрашивала она кого-то. Отпевание подошло к концу. Со словами «Трисвятого» гроб перенесли на городское кладбище. Владыка произнес отпуст и обратился к народу со словом назидания. «Все мы читали и знаем о подвигах древних мучеников, — начал свою речь владыка. — Это особая категория святых. В древности их почитание начиналось практически сразу после их славной мученической кончины. Своим примером они свидетельствовали перед всеми, что действительно являются учениками и последователями Подвигоположника Христа, сказавшего, Кто хочет идти за Мной, возьми крест свой и следуй за Мной. Но мирская суета часто затмевает от нас эти истины. Тогда Господь воздвигает новых свидетелей, чтобы напомнить всему миру, что путь христианского исповедничества есть всегда, во все времена. И сегодня мы с вами тому свидетели. Этот молодой христианин Виктор, совсем недавно пришедший в храм, показал всем нам, какой сильной может быть христианская вера. В воскресение после Божественной литургии по пути домой, он заметил, что группа молодых людей собирается что-то сжечь в лесной зоне. Почему-то он решил подойти к ним и увидел, что для костра приготовлены старинные иконы и Священные книги. Тогда, несмотря на то, что он был один, а их было четверо, он вступился за христианские святыни. Силы были неравны и безбожники одолели его, а затем сожгли вместе с иконами. Но победив его плоть, они не смогли одолеть его дух, который устремился к Богу, укрепившему его на этот подвиг. Наш уважаемый староста Федор Николаевич, был последним человеком, который разговаривал с Виктором». Владыка сделал пригласительный жест рукой и вперед вышел наш староста. Он был одет в строгий темный костюм, а в руках держал букет цветов. — Да, дорогие мои, — начал Федор Николаевич, — всего несколько дней назад я разговаривал с этим молодым человеком. В воскресение после службы, он подошел ко мне в притворе и спросил — Что значит умереть за Евангелие? За книгу что ли? Я подумал и ответил ему, что тут, наверно, имеется в виду вообще за слово Божие, за заповеди. А он улыбнулся и говорит мне — А-а-а, а то я подумал было, что за книгу надо умирать. И примерно через час времени, он действительно, в буквальном смысле умер за святые книги и иконы. Вот это Евангелие с иконой, которые лежат на аналое, были зажаты в его руках. Он прижал их к себе и не выпустил пока силы не оставили его. И я верю, что он обрел благодать у Бога. Я верю, что у Бога ничего не бывает случайно. И наша встреча была не случайна. Посему я буду молиться о его душе всю свою жизнь, пока буду пребывать на этой грешной земле. С этими словами староста положил цветы на крышку гроба. — Да, Федор Николаевич, — продолжил владыка, — мы присоединяемся к вашим словам и тоже верим, что такой подвиг не останется забытым у Бога. И эта икона с Евангелием навсегда пребудут в этом храме, как свидетельство подвига молодого христианина Виктора. После этого владыка выразил свои глубокие соболезнования родителям Виктора и говорил им о том, что смерть их сына не простая. Она сильно отличается от обычной смерти. Это христианское свидетельство о Боге. И они должны гордиться, что родили и воспитали такого сына. Теперь — он гордость всего нашего города. Чуть позже узкому кругу прихожан, основному, так сказать, костяку нашего прихода, владыка скажет, что у следствия есть видеозапись того события. Оказывается был свидетель, который издалека снял все на видео. В тот день в лесополосе гулял мужчина и записывал на камеру красоты природы. Это видео попало в полицию. Владыка попросил у следователя для себя копию записи. Они были знакомыми и следователь дал владыке запись, но только с условием, что она останется у него и не пойдет по рукам, так как следствие еще продолжается. Через несколько дней тем же узким кругом мы смотрели эту запись у одного из нас на квартире. Для всех это видео было не из легких. Запись начиналась с того момента, когда Виктор подходил к группе молодых людей, которые кидали на землю иконы и книги. Они были одеты во все черное и явно были «под градусом». Лица некоторых из них вполне можно было разглядеть. Весь их внешний вид говорил о их принадлежности к какой-то сатанинской секте. На груди у них на крупных цепочках висели пентаграммы. У одного из них знак перевернутой звезды красным цветом был изображен на всю спину на черной кожаной куртке. Было видно, что между ними завязался разговор, который продолжался около минуты. Сам разговор слышен не был, но не трудно догадаться о чем он был. После этого Виктор набросился на одного из них и сбил его с ног. Остальные, конечно, не остались к этому равнодушны и бросились на помощь. Завязалась драка, которая быстро перешла в простое избиение одного четырьмя пьяными сатанистами. Они долго били его ногами, пока он лежал на земле. После этого они ходили и о чем-то разговаривали. Изредка их издевательский смех доносился до видеокамеры. Затем они положили Виктора на кучу из икон и Библий и один из них стал поливать все растворителем. Потом была зажжена охотничья спичка и брошена в кучу. — Да что здесь происходит?! Оператор нецензурно выругался глядя на происходящее. Он явно не ожидал такого поворота событий. «Что за бред!?» Он, наверно, прижался еще ближе к земле, чтобы не быть замеченным, отчего картинка пропала. Когда через несколько секунд он поднял камеру, четверки уже не было, а горел большой костер. Камера задергалась, так как оператор бросился бежать к костру. Он не выключил запись и снимал до конца. Все было объято пламенем и никто уже не кричал. — Помогите, кто-нибудь! На помощь! Да что же это! Мужчина с камерой кричал что было сил. Через какое-то время он выключил запись. После того, как запись остановилась, мы сидели молча и никто ничего не мог сказать. Каждый что-то анализировал внутри себя и пытался понять. Я снова и снова мысленно прокручивал запись, беспрестанно спрашивая себя — почему то, почему это? Мне было непонятно откуда такая смелость и решительность действий и почему он атаковал первым? Под сильным впечатлением ответов тогда не было. Владыка просил не передавать матери Виктора эту запись, пока она не отойдет от первоначального горя. Позднее стало известно, что один из сатанистов принес раскаяние и перешел в христианство, осознав содеянное. Он просил не разглашать его личность, боясь мести со стороны христиан, а также скрываясь от своих. Пресса и телевидение долго муссировали происшедшее, предлагая свои теории и версии. Кто-то называл поступок Виктора героическим и сравнивал его с Евгением Родионовым, кто-то безумным, кто-то считал, что он был под дозой, так как только в таком, как они считали, неадекватном состоянии можно забыть про естественный страх. Но мы знаем истину и она гораздо выше всех этих невежественных и низменных размышлений либеральных охотников за сенсациями. Теперь спустя какое-то время я многое понял и могу себе объяснить. Неизвестно, что подтолкнуло Виктора на этот поступок, откуда нашел силы в одиночку выступить против зла. Но он, без сомнения, явил знаковое событие в истории нашего города, а, может быть, и в новейшей истории Церкви. Это веха, свидетельствующая о величине и силе христианского духа и веры. Это действие Божие — проявление Его силы в нашей немощи. Это чудо, способное расположить к себе враждебный христианству мир, явить действие Божия Промысла о мире в целом и каждом человеке в отдельности.

1 просмотров • 8 месяцев назад

Подвиги святых

алкоголь доброе слово животные за пределами логики истории из жизни мама молитва моя половинка покаяние семья сильная личность сострадание сын чудеса школа

Печать церкви.

Был Великий пост. На улице пахло весной, звенела капель, птицы щебетали на все лады будто бы в предчувствии Светлого Дня. Бабушка, а почему бы тебе не поисповедаться, не причаститься? Несмотря на «келейные» молитвы, которые моя любимая бабушка каждый вечер возносила горячим шепотом перед иконой преподобного Серафима, в храме, сколько я ее помнила, бабуля бывала один раз в году — на Пасху — только для того, чтобы освятить крашеные яйца и куличи собственного изготовления. В кулинарном искусстве она была непревзойденная мастерица: пышные и легкие куличи тонко благоухали чем-то неземным и таяли во рту. — Да кому исповедоваться — батюшки-то все мне во внуки годятся… — уклончиво ответила старушка. — Ну, хочешь — найдем тебе пожилого батюшку, — предложила я. — Видеть попов не могу… — вдруг с горечью ответила моя любимая и обычно сдержанная бабушка. Категоричный тон разговора не оставлял шансов на успех: похоже, я коснулась какой-то застарелой и глубокой раны, которая болела и о которой бабушка говорить не хотела. Я решила не продолжать. Через некоторое время мне с друзьями-журналистами довелось паломничать в древний Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, где еще принимал старец Иоанн (Крестьянкин). Нашу группу радушно встретил тогдашний наместник обители — архимандрит Тихон (Секретарев), сообщив, однако, что отец Иоанн болен, поэтому встреча со старцем, увы, не состоится. Пока мужчины обсуждали дальнейшую программу паломничества и беседовали «о высоком» с отцом-наместником, женщины и дети «на галерке» пили чай с монастырским варень В это время в приемную наместника заглянул старый худенький монах в простенькой, видавшей виды рясе без «опознавательных знаков». Из-под черной шапочки-скуфейки выбивались в разные стороны его седенькие волосы и выглядывали чудные глаза — ясные и лучистые, полные доброго света и одновременно — легкой иронии, затаенных «смешинок», которые вот-вот вырвутся наружу. Он незаметно обвел всю компанию взором-рентгеном и подошел к нашей «галерке». — А ты, деточка, значит, журналист? — подсаживаясь ко мне, завел разговор старенький монах. — Да, дедушка, — ответила я, не придумав лучшего обращения к монаху — столь простой и непритязательный был у него вид. «Дедушка» без запинки выдал несколько цитат из Священного Писания о пророках и лжепророках, напоминавших, по его мнению, иных известных журналистов. При этом от монаха веяло такой радостью и теплом, что я немедленно вспомнила о родном мне человеке. — Дедушка, -— сказала я — у меня бабушка есть, такая же, как и Вы… — Да ну… — Только в церковь не ходит, не хочет ни исповедоваться, ни причащаться, говорит: попов видеть не могу… «Дедушка» весело и заразительно рассмеялся, ничуть не смутившись... — А ты спроси свою бабушку, — сказал он, пряча улыбку в растрепанную бороду, — она дом продавала? — Продавала, дедушка, — ответила я, вспомнив, что бабуля, и правда, недавно продала дом в деревне, и теперь сидела, как она выражалась, «в скворечнике» — кооперативной квартире многоэтажного дома. — Справку она в сельсовете получала? — Получала. — Так вот, пусть представит себе: приходит она в сельсовет за справкой, чтобы дом продать, а там никого нет, один сторож, да и тот напился. Взял этот пьяный сторож печать, да на справку-то и поставил. Печать действительна? — Да, действительна… — Так и скажи ей: печать действительна. Вот и в Церкви: печать-то действительна! — Помолитесь о моей бабушке, рабе Божией Параскеве, — выдала я первую разумную фразу за все время нашего разговора. — Хорошо, помолюсь, — согласился монах, извлекая из кармана потертый помянничек. — Дедушка, а как Вас зовут? — Монах Нафанаил, по хозяйству я тут, казначей… Так я узнала, что беседовала с одним из Псково-Печерских старцев — архимандритом Нафанаилом (Поспеловым), казначеем обители, ее уставщиком, молитвенником и аскетом, «самым вредным монахом», крепко и скурпулезно державшим в своих руках финансы монастыря более полувека, о подвигах которого написал в «Несвятых святых» владыка Тихон (Шевкунов). …По возвращении домой я в деталях передала слова отца Нафанаила своей бабушке, которая, надо сказать, терпеть не могла морализаторства и весьма ценила добрую шутку. Выслушав наставление отца Нафанаила, бабушка тоже как-то тихо и радостно посмеялась… и впервые за много лет согласилась пойти в храм. Несколько лет после этого она будет регулярно исповедоваться, причащаться и собороваться. Ее кончина окажется тихой и мирной, по-настоящему христианской. Вспоминая тот случай, я думаю: начни отец Нафанаил оправдывать и возвышать пастырей (может, и справедливо), на которых бабуля «смотреть не могла» — ее сердце только бы утвердилось в своей холодной правоте. А вот смиренное слово старца, его сочувствие и молитва, а также непоколебимая вера в «печать Церкви», призванной отпускать наши грехи, исцелили застарелую рану, тайну которой бабушка унесла с собой. Впрочем, эта тайна уже не имеет никакого значения…

1 просмотров • 8 месяцев назад

Как-то радостно и тепло

алкоголь бабушка внутренняя сила дедушка дети доброе слово животные молитва моя половинка Папа покаяние простая радость семья

Показано 1-9 из 47 рассказов (страница 1 из 6)