Видео-рассказы

Духовные истории и свидетельства, которые вдохновляют и поучают

Битва, которая не кончается

В те далёкие времена, когда египетская пустыня стала прибежищем для тысяч искателей Царствия Небесного, когда песчаные просторы Скита населились подвижниками, оставившими мир ради единого на потребу, — жил там авва Агафон, муж великой святости и смирения. Прожил он с родителями своими сорок лет, исполняя заповедь о почитании отца и матери, а затем, когда настало время, оставил всё и удалился в пустыню. Там, в безмолвии раскалённых песков, где небо сходится с землёй на горизонте в дрожащем мареве, где нет ничего, что могло бы отвлечь душу от Бога, провёл он десять лет в строжайшем подвиге. И ещё пятьдесят лет стоял он столпником в Сакхе, превзойдя меру человеческую в терпении и молитве. Братия, приходившие к нему за советом, видели не просто подвижника, но живое воплощение иноческих добродетелей. Лицо его, иссушённое постом и палимое солнцем, хранило печать глубокого мира — того мира, который даруется лишь тем, кто долгие годы пребывает в непрестанном богообщении. Морщины, залегшие на лице старца, были как строки невидимой книги, в которой записаны были все его молитвы, все борения, все победы над невидимым врагом. ________________________________________ В один из дней, когда солнце уже клонилось к западу, окрашивая пески в медные тона, к келлии аввы Агафона пришла братия. Шли они издалека, через выжженную зноем пустыню, ведомые жаждой — но не той жажды, что терзает тело, а той, что мучит душу, ищущую истины. Старец принял их с кротостью, свойственной истинным подвижникам, которые видят в каждом приходящем образ Божий и возможность послужить ближнему. Он усадил братию в тени своей скромной келлии, где прохлада камней давала некоторое облегчение от нестерпимого жара, и сам расположился перед ними, готовый отвечать на их вопросы. Братия долго сидели молча, собираясь с духом. В пустыне время течёт иначе, чем в миру — здесь молчание не тяготит, но наполняет, здесь тишина не пуста, но полна присутствия Божия. Наконец, один из иноков, старший среди них, осмелился заговорить. Голос его звучал негромко, с почтением, какое подобает ученику, обращающемуся к учителю: — Авва, мы пришли к тебе с вопросом, который давно тревожит наши сердца. Мы видим, что путь иноческий полон трудов разных: есть пост, есть бдение, есть молчание, есть рукоделие, есть чтение Писания. Скажи нам, отче, по опыту твоему великому: какая добродетель в подвижничестве имеет больший труд? Какой подвиг труднее всех прочих? Авва Агафон помолчал. Он не спешил с ответом, как не спешат те, кто научился взвешивать каждое слово, понимая, что слово — это семя, которое может прорасти в душе слушающего либо добрым плодом, либо терниями. Глаза его, глубокие и ясные, смотрели куда-то вдаль, словно старец всматривался не в пески пустыни, но в глубины собственного многолетнего опыта. — Простите меня, братия, — начал он наконец, и в голосе его звучало то смирение, которое приобретается лишь долгими годами борьбы с гордостью. — Я полагаю, что нет большего труда, как молиться Богу без рассеяния. Братия переглянулись. Ответ этот был неожиданным для них. Они ожидали услышать о посте, который иссушает тело, или о бдении, которое лишает сна, или о безмолвии, которое требует отречения от всякого человеческого утешения. Но молитва? Разве молитва не есть отрада для инока, разве не к ней стремится всякая душа верующая? Старец, видя их недоумение, продолжил, и слова его текли медленно, как вода из глубокого колодца, поднимаемая с великим трудом, но дающая живительную прохладу: — Знаете ли вы, братия, что происходит, когда человек хочет молиться? В тот самый миг, когда душа его обращается к Богу, когда ум его пытается собраться и устремиться горé — именно в этот миг враг спешит воспрепятствовать молитве. Демоны знают, братия мои, знают они хорошо, что ничто так не опасно для них, ничто так не противодействует им, как молитва, принесённая Богу от всей души. Он умолк на мгновение, и в этой паузе братия могли услышать, как ветер шуршит песком у стен келлии, как где-то вдали кричит пустынная птица. Всё в пустыне располагало к молитве — и тишина, и простор, и отсутствие всего того, что отвлекает в миру. И всё же старец говорил о молитве как о величайшем труде. — Понимаете ли вы, что я хочу сказать? — продолжил авва Агафон, и теперь в голосе его звучала та особенная сила, которая свойственна тем, кто говорит не от книжного знания, но от опыта. — Всякий подвиг, какой бы ни предпринял человек, посвятивший себя иноческому житию, имеет в себе некоторое успокоение. Постишься ли ты — тело твоё через время привыкает к малой пище, и пост становится легче. Бодрствуешь ли ночами — плоть твоя научается обходиться малым сном. Храни́шь ли молчание — язык твой отвыкает от празднословия, и безмолвие делается естественным. Во всяком подвиге, братия, если нести его настойчиво и постоянно, человек стяжавает и имеет некоторое упокоение. Старец поднял руку, и жест этот был полон значения: — Но молитва! О, молитва — это совсем иное. Молитва до последнего издыхания сопряжена с трудом тяжкой борьбы. До последнего вздоха, братия! Нет привыкания к молитве, нет облегчения в ней, нет того покоя, который приходит в других подвигах. Каждый раз, каждый день, каждый час — всё заново, всё сначала. ________________________________________ Братия слушали, затаив дыхание. Они начинали понимать, о чём говорит старец. Каждый из них знал по собственному опыту, как трудно собрать ум во время молитвы, как легко он разбегается, хватаясь то за одну мысль, то за другую, как сложно удержать его в словах молитвенных. Один из братий осмелился спросить: — Но почему так, авва? Почему именно молитва столь трудна? Старец посмотрел на него с отеческой любовью: — Потому что молитва — это сама́ сущность нашего делания, это само́ сердце иноческого подвига. Всё прочее — пост, бдение, рукоделие — всё это лишь листья на древе, а молитва — это плод. Писание говорит: «всякое древо, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь». Видите? Не о листьях говорится, но о плоде. Он помолчал, давая братии время вникнуть в эти слова, а затем продолжил: — Враг знает это. Лукавый враг наш знает, что если он не может отвратить человека от поста или от бдения — не столь великий будет вред. Но если он сможет разорить молитву, если сможет наполнить ум молящегося множеством помыслов, развлечь его, рассеять внимание — тогда всё прочее делание становится бесплодным. Дерево, покрытое листьями, но не дающее плода — разве не это самое горькое зрелище? Авва Агафон говорил тихо, но каждое слово его ложилось в сердца слушающих тяжёлым грузом истины: — Я скажу вам из опыта многих лет, братия. Начнёшь молиться — и вдруг вспомнишь о рукоделии, которое не закончил. Погрузишься в молитву — и вот уже ум твой унёсся в воспоминания о прежней жизни. Сосредоточишься вновь — и явится помысел о том, как хорошо было бы поесть, или поспать, или повидать братию. Прогонишь эти помыслы — придут другие, более тонкие: о добродетели твоей, о том, как хорошо ты молишься, о том, что ты уже достиг чего-то. И это — самое опасное, ибо это уже не просто рассеяние, но прелесть, гордость, падение. Один из братий, самый молодой, не выдержал и воскликнул: — Но как же тогда молиться, авва? Если это столь трудно, если враг столь силён, если борьба не прекращается никогда? Старец улыбнулся — той кроткой улыбкой, которая озаряет лица святых: — А разве я сказал, что не нужно молиться? Разве я призвал вас оставить молитву? Нет, братия! Напротив — именно потому, что это есть величайший труд, именно потому, что враг так яростно противится молитве, именно потому она и есть самое главное наше оружие, самое могучее наше делание. Он поднялся, и братия поднялись вместе с ним. Солнце садилось, окрашивая небо в багряные тона, и длинные тени легли на песок. Наступало время вечерней молитвы. — Слушайте же, что я вам скажу, — продолжал старец, и голос его окреп, наполнился силой. — Молитва — это битва. Битва ежедневная, ежечасная, непрестанная. Но это битва, в которой мы не одни. С нами Сам Бог, к Которому мы взываем. И если мы не ослабеваем, если снова и снова, падая, встаём, если всякий раз, когда ум наш рассеивается, мы терпеливо возвращаем его к молитве — Господь видит наше усилие. Он видит нашу борьбу. И Он приходит на помощь. ________________________________________ Братия стояли, потрясённые услышанным. Они пришли с простым вопросом о том, какой подвиг труднее, а получили урок, который запомнят на всю жизнь. Авва Агафон, видя их состояние, добавил уже мягче: — Не смущайтесь, чада мои. Не унывайте от того, что молитва трудна. Всё в духовной жизни трудно поначалу, всё требует усилия. Но знайте: лукавый противится молитве именно потому, что боится её. Если бы молитва была бессильна, зачем бы ему так стараться помешать нам? Само это сопротивление — доказательство силы молитвы. Он обвёл братию взглядом, и в глазах его читалось и сострадание к их немощи, и радость о их усердии: — Каждый раз, когда вы замечаете, что ум ваш отвлёкся в молитве, — не отчаивайтесь. Это не значит, что вы плохие молитвенники. Это значит лишь, что вы ещё живы, что битва ещё идёт. Мёртвые не воюют. Отчаиваться нужно было бы тогда, когда вы перестали замечать рассеяние, когда смирились с ним, когда решили, что молитва и должна быть такой — рассеянной, поверхностной, формальной. Старец сделал паузу, и в наступившей тишине было слышно, как бьётся сердце у каждого из братии. — Враг хочет, чтобы вы оставили молитву, сочтя её слишком трудной. Или чтобы вы молились лишь устами, но не сердцем. Но вы не поддавайтесь! Снова и снова возвращайте ум к словам молитвы. Снова и снова, как воин, который после каждого удара врага поднимает щит и продолжает стоять. Не ожидайте, что станет легко. Не ищите утешения в молитве — ищите Бога. А Бог, видя ваше постоянство, Сам утешит вас в Своё время, Сам даст вам силу устоять. ________________________________________ Когда братия покидали келлию аввы Агафона, сумерки уже окутали пустыню своим прохладным покровом. Звёзды одна за другой зажигались на тёмном небосводе, и их свет, холодный и чистый, напоминал о вечности, к которой устремлена всякая молитва. Старец проводил их до края своего убогого жилища и, благословляя на путь, сказал напоследок: — Помните, братия: молитва — это не то, что мы делаем своими силами. Молитва — это то, что Бог делает в нас, когда мы открываем Ему своё сердце. Наше дело — постоянство, терпение, усердие. А всё остальное — от Него. Идите с миром и молитесь непрестанно, сколько есть сил. А когда силы кончатся — молитесь бессилием своим. И это тоже будет молитва. Братия ушли, унося с собой эти слова как драгоценное сокровище. А авва Агафон вернулся в свою келлию и встал на молитву — на ту самую молитву, о которой только что говорил: трудную, требующую постоянной борьбы, но единственно необходимую, единственно ведущую к Богу. И молился он долго в ту ночь, как молился каждую ночь, как будет молиться до последнего своего вздоха. Потому что для него эта истина — что молитва есть величайший труд — не была теорией, не была лишь учением для других. Это была сама его жизнь, день за днём, час за часом, вздох за вздохом. ________________________________________ Спустя годы, когда приблизилось время отшествия аввы Агафона из этого мира, братия, сидевшие у его одра, спросили его: — Авва, не боишься ли ты суда Божия? И старец, человек, проведший столько лет в подвигах, смиренно ответил: — Я по силе моей исполнял законы Господни, но как человек могу ли быть уверен, что угодно Богу моё дело? Это смирение — плод той самой молитвы, о которой он учил. Молитвы, которая не превозносит человека, но смиряет его. Молитвы, которая не даёт покоя в самодовольстве, но держит душу в постоянном бодрствовании. Молитвы, которая действительно есть самый трудный подвиг — но именно потому и самый спасительный. ________________________________________ Так передавалась эта мудрость из поколения в поколение. Слова аввы Агафона о молитве дошли до нас через века, записанные в Древнем Патерике, чтобы и мы, живущие в иные времена, в иных обстоятельствах, знали: молитва — это труд. Труд ежедневный, труд непрестанный, труд, который не становится легче с годами. Но это тот труд, без которого не обретается Царствие Небесное. Потому что именно в молитве, именно через эту постоянную борьбу за внимание, за собранность ума, за чистоту сердца — именно здесь встречается душа человеческая с Богом живым. И всё прочее — все посты, все бдения, все труды — приобретают смысл лишь тогда, когда приносятся Богу в молитве. Пусть же и для нас эти слова святого старца станут утешением в борьбе с рассеянием ума, ободрением в минуты уныния от кажущейся бесплодности молитвенного труда. Пусть мы помним: если трудно — значит, битва идёт. Если трудно — значит, враг ещё сопротивляется. Если трудно — значит, мы на правильном пути. ________________________________________ Источник: Древний Патерик, глава 12 (Отечник святителя Игнатия Брянчанинова, "Об авве Агафоне", изречение №21) Память преподобного Агафона Египетского: 20 февраля (5 марта н.ст.)

1 просмотров • 1 неделю назад

Смиреномудрие

14:00

Три правила против суеты мира

В те далёкие времена, когда пустыни египетские наполнились искателями Царства Божия, когда тысячи душ, жаждущих спасения, оставляли шумные города и уходили в безмолвие песков, — жил великий авва Антоний, отец всех монахов, светильник веры, чей свет озарял путь всем ищущим. Слава о его мудрости разошлась по всему христианскому миру. К нему приходили не только простые иноки, но и епископы, философы, люди учёные и власть имущие. Все искали одного — слова истины, которое могло бы указать верный путь среди множества дорог, расходящихся в разные стороны. Приход искателя истины Случилось так, что пришёл к авве Антонию некий человек. Не знаем мы его имени — Патерик не сохранил его для потомков, ибо не в имени была суть, а в вопросе, который он принёс. Быть может, это был молодой инок, только начинавший свой путь. А может, человек зрелый, уже испытавший многое, но так и не нашедший покоя душе своей. Долгим был его путь через раскалённые пески. Солнце палило немилосердно, горячий ветер обжигал лицо, песок скрипел на зубах. Но он шёл, потому что слышал: только старец Антоний может дать ответ на вопрос, который жёг его сердце сильнее, чем палило солнце пустыни. Келья аввы Антония стояла в отдалении от других. Старец любил безмолвие и редко показывался людям. Но когда путник подошёл к двери и постучал, старец вышел. Лицо его было изборождено морщинами, словно карта прожитых лет, выстраданных молитв и побеждённых искушений. Но глаза... глаза его светились такой тихой радостью, такой глубокой любовью, что странник невольно опустился на колени. — Встань, брат, — тихо сказал старец. — Что привело тебя сюда? И тогда путник задал свой вопрос — тот самый вопрос, который тревожил его душу день и ночь, который не давал ему покоя: — Авва! Что мне делать, чтобы угодить Богу? Мудрость трёх заповедей Старец не ответил сразу. Он пригласил гостя войти, дал ему воды — драгоценной в пустыне, как золото. Они сели на циновки, сплетённые из пальмовых листьев. В келье было просто: никаких украшений, никакой роскоши. Только крест на стене да несколько свитков Священного Писания. Авва Антоний долго смотрел на пришедшего, словно читал в его душе. Потом медленно, взвешивая каждое слово, начал говорить: — Что велю тебе, то соблюдай. И вот три заповеди даю тебе. Путник замер, боясь пропустить хоть слово. — Первое: куда бы ты ни пошёл, всегда имей Бога перед своими очами. Второе: что бы ты ни делал, имей на это свидетельство в Священном Писании. Третье: в каком бы месте ты ни жил, не скоро уходи оттуда. Старец замолчал. А потом добавил, и голос его был твёрд, как скала: — Соблюдай эти три заповеди — и спасёшься. О первой заповеди: Бог перед очами Путник слушал, но не всё было ему ясно. Тогда старец, видя его недоумение, начал объяснять: — Слушай же, чадо. Когда я говорю: имей Бога перед своими очами, — что это значит? Это значит, что в каждом деле твоём, в каждом слове, в каждой мысли ты должен спрашивать себя не: "Что скажут люди?" — но: "Что скажет Бог?" Видишь ли, брат мой, как устроен мир? Человек приходит в этот мир, и с первых дней жизни его окружают голоса. Голоса родителей, учителей, друзей, начальников. Все они говорят ему, как жить, что делать, куда идти. И человек мечется меж этих голосов, как корабль между скалами, не зная, кого слушать. Один говорит: "Делай так!" — другой кричит: "Нет, делай иначе!" Сегодня тебя хвалят, завтра осуждают. Сегодня ты угодил одним, завтра те же самые люди отвернутся от тебя. И нет покоя душе, которая живёт мнениями людскими, как нет покоя морской волне, гонимой ветром. Но если ты имеешь Бога перед очами — всё меняется. Ты просыпаешься утром и думаешь не: "Что скажут обо мне?" — а "Что скажет Бог?" Ты принимаешь решение и спрашиваешь не: "Одобрят ли меня люди?" — а "Угодно ли это Богу?" И тогда обретаешь ты свободу. Свободу от страха осуждения. Свободу от жажды похвалы. Свободу от мучительных метаний между тысячей противоречивых мнений. Помни: люди видят внешнее, Бог — сердце. Люди судят по делам, Бог знает побуждения. Люди меняют своё мнение, Бог неизменен. Поэтому имей Бога перед очами — и обретёшь покой. О второй заповеди: свидетельство Писания Странник кивнул. Ему становилось понятнее. Но старец продолжал: — Теперь слушай о втором: что бы ты ни делал, имей на это свидетельство в Священном Писании. Видишь ли, брат, мир полон учителей. Каждый день приходят новые мудрецы, новые проповедники, новые учения. Один говорит: "Спасение — в посте и молитве". Другой утверждает: "Нет, спасение — в милостыне и делах милосердия". Третий кричит: "Всё это ничто, спасение — только в вере!" И человек не знает, кого слушать. Мечется он от одного учителя к другому, сегодня следует одному правилу, завтра — противоположному. И нет твёрдой почвы под ногами его, ибо построил он дом свой на песке человеческих мнений. Но есть твёрдое основание. Есть камень, на котором можно строить, не боясь бури. Это — Священное Писание. Слово Божие, которое вчера и сегодня и во веки то же. Когда тебе говорят: "Поступи так!" — открой Писание. Если находишь там подтверждение — делай. Если не находишь — остановись и подумай. Когда тебе предлагают новое учение — проверь его Писанием. Всё, что согласно со Словом Божиим, — принимай. Всё, что противоречит, — отвергай, даже если это говорит тебе ангел с неба. Апостол Павел сказал: "Если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема" (Гал. 1:8). Видишь, как строго? Даже ангелу не верь, если он противоречит Писанию! Поэтому имей свидетельство Писания во всём — и не собьёшься с пути. Не увлекут тебя красноречивые проповедники. Не прельстят модные учения. Не введут в заблуждение громкие имена. Ибо есть у тебя мера, есть правило, есть критерий истины — и это Слово Божие. О третьей заповеди: постоянство места Странник уже понимал первые две заповеди. Но третья была загадочной. Старец увидел это и улыбнулся: — А теперь третье, и оно, быть может, труднее первых двух: в каком бы месте ты ни жил, не скоро уходи оттуда. Чадо моё, ты думаешь, это только о месте физическом? Нет. Это о постоянстве, о верности, о терпении. Видишь ли, есть в человеке такая немощь: как только становится трудно — он хочет бежать. Как только начинаются искушения — он думает: "Вот если бы я был в другом месте, там было бы легче!" Как только люди начинают его упрекать или не понимать — он мечтает уйти туда, где его оценят. И начинается метание. Из города в город, из обители в обитель, от одного наставника к другому. И кажется человеку, что он ищет лучшего места, а на самом деле он бежит от себя. Ибо проблема не в месте, а в нём самом. Я видел таких иноков. Приходит один в Скит. Две недели живёт — и говорит: "Здесь слишком сухо, пойду к Нилу". Приходит к Нилу, месяц живёт — и снова недоволен: "Здесь комары и жара, пойду в горы". Приходит в горы — и опять не нравится: "Здесь слишком холодно и камни твёрдые". И так всю жизнь — мечется, ища идеального места. А идеального места нет, ибо рай мы потеряли. Но когда человек остаётся на одном месте, терпит скорби, терпит искушения, терпит непонимание людей — тогда происходит чудо. Место меняет человека, а не человек меняет место. Камни пустыни шлифуют его душу, как ювелир шлифует алмаз. Трудности учат терпению. Искушения — борьбе. Одиночество — молитве. И когда ты не бежишь, а стоишь — ты растёшь. Как дерево, которое пустило корни глубоко в землю и теперь крепко стоит, не боясь бури. То же самое — и в служении. Начал ты какое-то дело — не бросай его при первых трудностях. Принял решение — не меняй его при первом же искушении. Дал обещание Богу — стой в нём до конца. Ибо написано: "Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадёжен для Царствия Божия" (Лк. 9:62). Итог: три заповеди как путь спасения Старец закончил говорить и замолчал. В келье была такая тишина, что слышно было, как ветер шуршит песком за окном. Странник молчал, впитывая услышанное. Теперь ему было ясно. Три заповеди. Три простых, но глубоких правила. Первое: имей Бога перед очами — не живи мнениями людей, живи волей Божией. Второе: имей свидетельство Писания — не следуй всякому учению, проверяй всё Словом Божиим. Третье: не скоро уходи — будь постоянен, терпелив, верен своему пути, не мечись в поисках лучшего места или лучших обстоятельств. — Соблюдай эти три заповеди, — повторил авва Антоний, — и спасёшься. Странник поклонился до земли. — Благодарю тебя, авва! Ты дал мне больше, чем я просил. Я искал один совет, а получил три сокровища. Старец улыбнулся: — Иди с миром, брат. И помни: не всё сразу даётся человеку. Сначала ты будешь забывать эти заповеди. Потом — вспоминать. Потом начнёшь исполнять их изредка. А потом, если будешь постоянен, они станут твоей природой. И тогда обретёшь ты покой, которого ищешь.

1 просмотров • 2 недели назад

Слова назидания

вразумление доброе слово истории из жизни

10:35

Авва Макарий и две жены

В те далёкие времена, когда египетская пустыня была усеяна кельями подвижников словно небо звёздами, когда тысячи искателей Бога оставляли мирскую суету ради безмолвия и молитвы, жил в этой выжженной солнцем земле великий старец по имени Макарий. Слава о его святости разнеслась далеко за пределы Скита — говорили, что он творит чудеса, что бесы бегут от одного его взгляда, что ангелы посещают его келью. И действительно, авва Макарий достиг такой высоты духовной, что казалось — выше уже некуда. Пятьдесят лет провёл он в пустыне. Пятьдесят лет непрестанного подвига, когда каждый день начинался с молитвы и заканчивался ею, когда пост был столь строг, что тело его превратилось в высохшую тростинку, гнущуюся под дуновением ветра. Он спал на голой земле, владел лишь рваной рясой да плетёной корзиной для рукоделия. К нему приходили за советом епископы и простые миряне, монахи-новоначальные и опытные старцы. Всем он подавал слово назидания, всем помогал нести их крест. И вот однажды, когда старец Макарий стоял на молитве в своей келье, освещённой лишь слабым светом глиняного светильника, когда губы его шептали привычные слова псалмов, а сердце возносилось к Богу в безмолвном созерцании, — вдруг келья наполнилась светом. Не тем мерцающим светом лампады, что едва разгоняет тьму, а светом ярким, чистым, от которого не болят глаза, но напротив — душа наполняется невыразимой радостью и покоем. Макарий поднял голову и увидел перед собой Ангела Божия. Лик его сиял кротостью и величием, а крылья, сложенные за спиной, казалось, были сотканы из самого света. Старец пал ниц, ибо привык он к смирению более, чем к каким-либо видениям, но Ангел сказал ему: — Макарий, Господь видит труды твои и подвиг твой, видит молитвы твои и пост. Но знай: ты не достиг ещё меры двух жён, живущих в городе. И исчез Ангел, оставив старца в недоумении и смятении. Две жены? В городе? Какая мера духовная может быть у мирских женщин, погружённых в заботы житейские, в суету, в попечения о доме и семье? Он, Макарий, пятьдесят лет изнурявший плоть постом, проводивший ночи без сна в молитве, победивший все страсти — и ему говорят, что какие-то женщины превзошли его? Но авва Макарий был не из тех, кто поддаётся гордости или обиде. Напротив, в сердце его зародилась жажда узнать: в чём же их превосходство? Чему он, опытный подвижник, может научиться у простых мирянок? Ибо истинное смирение проявляется именно в готовности учиться у всех — будь то великий старец или малое дитя. На следующее утро, когда солнце только начало подниматься над песками, окрашивая небо в розовые и золотые оттенки, Макарий вышел из своей кельи и направился к городу. Путь был неблизкий — несколько часов по раскалённой пустыне, где каждый шаг давался с трудом, где песок обжигал босые ноги, а солнце било в голову безжалостно. Но старец шёл, опираясь на посох, шёл с молитвой на устах и с горячим желанием в сердце — найти этих жён и понять тайну их духовной высоты. Когда он вошёл в город, шум и суета мирской жизни показались ему почти невыносимыми после долгих лет безмолвия. Торговцы кричали, зазывая покупателей, дети бегали и смеялись, женщины сплетничали у колодца, мужчины спорили о делах. Всё это пёстрое многоголосие мира, от которого он бежал когда-то, теперь окружило его вновь. Но Макарий шёл, спрашивая прохожих, нет ли в городе двух жён, известных своей добродетелью. Наконец ему указали на небольшой дом на окраине. Дом был простой, небогатый, но чистый и ухоженный. Макарий постучал в дверь, и вышли к нему две женщины средних лет. Увидев старца в монашеской рясе, изможденного постом и пустынной жизнью, они низко поклонились ему и пригласили войти. — Отче святой, — сказали они, — какая радость, что ты посетил наш дом! Чем можем послужить тебе? Макарий же, севший на простую скамью, устремил на них проницательный взгляд своих глубоких глаз и спросил: — Расскажите мне, дочери, о жизни вашей. Как проводите вы дни свои? Какие подвиги совершаете? Женщины переглянулись в недоумении. — Какие подвиги, отче? Мы простые жены, замужем за двумя братьями. Живём в одном доме, ведём хозяйство, растим детей. Ничего особенного мы не делаем. Но старец настаивал: — Нет, расскажите подробнее. Ангел Божий сказал мне, что вы достигли такой меры духовной, до которой я ещё не дошёл. Хочу научиться у вас. Женщины ещё больше смутились. Они долго отказывались, говоря, что недостойны такой чести и что, верно, произошла какая-то ошибка. Но Макарий был непреклонен в своём желании узнать истину. И тогда, наконец, они начали рассказывать. — Отче, — сказала одна из них, — мы вышли замуж за братьев пятнадцать лет назад. С тех пор живём в одном доме, делим все заботы и труды. И вот что мы можем сказать: за все эти пятнадцать лет мы ни разу не поссорились друг с другом. Ни одного грубого слова не сказали одна другой. Ни одного злого помысла не допустили в сердце. — Более того, — продолжила другая, — мы с самого начала решили: как только почувствуем, что начинается раздражение или обида, мы сразу же открываем друг другу сердце. Мы просим прощения, мы молимся вместе, мы не даём злу укорениться в душе. — И ещё, — добавила первая, — мы договорились каждый день, среди всех наших трудов и забот, находить время для молитвы. Когда готовим пищу — молимся. Когда стираем бельё — молимся. Когда укладываем детей спать — молимся. Мы поняли, что Бог не требует от нас оставить семью и уйти в пустыню. Он хочет, чтобы мы прямо здесь, среди кастрюль и пелёнок, среди криков детей и забот о хозяйстве, хранили память о Нём. — А ещё мы решили, — продолжила вторая, — что пока не научимся любить друг друга по-настоящему, мы не имеем права даже думать о том, чтобы идти в монастырь. Мы говорили себе: вот когда проживём всю жизнь в мире и любви, когда воспитаем детей, когда исполним долг свой перед мужьями и семьёй — тогда, может быть, на старости лет мы уйдём в обитель. Но сейчас наше место здесь, и здесь мы должны искать Бога. Макарий слушал, и в сердце его происходило нечто удивительное. Он, проведший пятьдесят лет в пустыне, думал, что знает всё о молитве, о подвиге, о пути к Богу. Но вот перед ним сидели две простые женщины, которые открыли ему иную сторону духовной жизни — сторону, о которой он почти забыл. Да, он молился часами, стоя на коленях в келье. Но не случалось ли, что в его сердце закрадывалась гордость? Не думал ли он порой, что его подвиг больше, чем у других? А эти жены — они молились среди грохота кастрюль и детского плача, они хранили мир в сердце среди тысячи ежедневных искушений раздражительности и обиды. Он мог уйти от людей, скрыться в пустыне, где никто не раздражал его и не искушал. А они жили бок о бок, день за днём, год за годом, и хранили любовь. Да, его подвиг был велик — но и их подвиг был велик, просто иного рода. Старец Макарий встал, низко поклонился женщинам и сказал: — Истинно говорю вам, дочери: вы преподали мне великий урок. Я думал, что спасение только в бегстве от мира, в пустыне и безмолвии. Но вы показали мне, что можно идти к Богу и среди мира, если хранить в сердце мир и молитву. Благословен Бог, пославший меня к вам! И возвратился авва Макарий в свою пустыню, но уже иным человеком. Он понял, что святость не в месте, а в устроении сердца. Что Богу нужна не столько внешняя аскеза, сколько внутренняя чистота. Что любовь к ближнему и мир с ближним — это и есть главный подвиг, где бы ты ни находился: в келье ли пустынной или в городском доме, среди ли безмолвия или среди шума семейной жизни. С тех пор, когда к нему приходили за советом миряне, живущие в миру, он всегда рассказывал им эту историю. И говорил: «Не думайте, что спасение только для монахов. Храните мир друг с другом, молитесь среди трудов ваших, и достигнете той же меры духовной, что и великие пустынники». Так передавалась эта мудрость из поколения в поколение, утешая тех, кто не может оставить мир, но хочет жить для Бога. И в этом — великая милость Божия: что путь к Нему открыт для всех, и каждый может идти этим путём, в каком бы звании ни находился. ________________________________________ Источник: Отечник святителя Игнатия (Брянчанинова), раздел "Об авве Макарии Египетском" Ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Ignatij_Brjanchaninov/otechnik/58

1 просмотров • 1 месяц назад

Смиреномудрие

внутренняя сила вразумление истории из жизни кротость молитва простая радость семья смирение

17:07

Хитрейшая из сетей

В те далёкие времена, когда христианская вера ещё только утверждалась в сердцах человеческих, когда великие города Востока наполнялись проповедниками истины, жил в Антиохии пресвитер по имени Иоанн, которого за редкий дар слова прозвали Златоустом. Был он муж учёный, воспитанный в пустыне, закалённый постом и молитвой, но призванный Промыслом Божиим не к безмолвию, а к проповеди — к тому, чтобы глаголом своим зажигать сердца человеческие. Антиохия в те годы была городом великим и шумным, столицей Востока. Здесь сходились пути торговые, здесь встречались люди всех народов. Но здесь же процветали и пороки — театры с непристойными зрелищами, где народ предавался страстям низменным. И вот в один из дней, когда храм наполнился народом, пришедшим послушать слово назидания, стал Златоуст говорить о диаволе. Не в первый раз вёл он эту беседу — уже два дня подряд размышлял он вслух о злобе вражией, о кознях лукавого, о том, как древний змий искушает род человеческий. В первый день объяснял он, что диавол не одолевает людей силою. Во второй день показывал, что и хитростью не всех одолевает — ибо праведный Иов устоял. Слушатели внимали со вниманием великим, потому что речь шла о враге невидимом, но грозном, о супостате, который не дремлет и не спит. Многие из присутствующих сами боролись с искушениями, многие падали и вставали. Слово о диаволе было для них не отвлечённым богословием, но насущным хлебом. Златоуст был проповедник искусный. Он умел держать внимание толпы, умел вести слушателей за собой. Голос его лился, как река полноводная, захватывая умы и сердца. Он не кричал, не потрясал руками, но слова его входили в душу, как меч обоюдоострый. И в тот день говорил он о том, что волнует многих: откуда берётся сила диавола над людьми? Почему одни падают под его натиском, а другие стоят непоколебимо? В чём тайна его власти над человеческими душами? Народ слушал, затаив дыхание. Вопросы эти касались каждого. Каждый хотел понять, как устоять против врага невидимого. И тогда Златоуст стал объяснять. Голос его звучал твёрдо, но в нём слышалась и отеческая нежность, и строгость учителя. — Слушайте же, возлюбленные, — говорил он, — и разумейте. Не диавол губит нас. Не его злоба низвергает души наши в пропасть погибели. Слаб он, враг наш, слаб и жалок, хотя и свиреп обличием. Видели ли вы, как бился праведный Иов со всей ратью бесовской? Устоял. Лишили его богатства — не поколебался. Отняли детей — не возроптал. Поразили язвами тело — не похулил Бога. Видели ли, как падали святые подвижники под натиском искушений? Не все падали — многие устояли, многие победили. Он остановился, оглядел собрание. Лица людские были обращены к нему, как цветы к солнцу. — Но почему же тогда одни падают, а другие стоят? Почему Иов устоял, а Адам пал? Почему Антоний победил, а Иуда погиб? Разве диавол бессилен против одних и всесилен против других? Нет, братия мои, нет! Дело не в силе вражией — дело в нашей беспечности. Дело в том, бодрствует ли душа наша или спит. Он говорил о том, что даже тварь Божия — небо и земля, солнце и звёзды, всё то прекрасное создание, которое должно возводить ум наш к Творцу, — даже оно становится для иных камнем преткновения. Одни, глядя на небо, славят Создателя, видят в движении светил премудрость Божию. А другие начинают поклоняться самому небу, звёздам воздают почести, забыв Того, Кто всё это сотворил. — Виновато ли в том небо? — вопрошал Златоуст, и голос его звучал, как звон медный. — Виновато ли солнце в том, что слепцы духовные не видят за ним Солнца Правды? Нет! Виновата наша беспечность, наше нерадение, наше нежелание трудиться над собственным спасением. — Глаз дан для того, чтобы видеть красоту творения и славить Бога — но беспечный обращает его на блуд. Язык дан для хвалы Господней — но нерадивый употребляет его на хулу. — Видите, братия? — продолжал Златоуст. — Слабый от всего терпит вред. Даже святое Евангелие может стать для иного соблазном! Народ слушал, поражённый. Златоуст вёл их за собой всё дальше и дальше, всё глубже в тайны духовной брани. И вот тогда произнёс он слова, которые должны были перевернуть всё их разумение о борьбе с грехом. — Всё это, — сказал он голосом, полным силы, — всё это говорю я вам не для того, чтобы диавола освободить от обвинений. Не думайте, будто хочу я оправдать врага! Нет! Зол он, зол безмерно, зол неисправимо. Клеветник, человекоубийца от начала — вот кто он есть. Но слушайте же внимательно, в чём состоит главная его хитрость, главная его уловка, главная его западня! Златоуст остановился. В храме стояла такая тишина, что слышно было дыхание людей, слышно было биение сердец. Все ждали, затаив дыхание. — Он-то, диавол, сильно желает, чтобы мы вину наших грехов слагали на него! — Голос проповедника прозвучал, как труба, разрывая тишину. — Вот в чём его хитрость! Вот в чём его главное коварство! Он хочет, чтобы мы говорили: «Не я виноват — диавол соблазнил. Не моя воля согрешила — враг попутал. Не я сам пал — меня столкнули в бездну. Что же я мог поделать против такой силы?» Златоуст поднял руку, словно останавливая невидимую силу. Жест его был полон значения. — И зачем ему это? — продолжал он, и теперь в голосе его звучала скорбь отеческая. — Зачем диаволу нужно, чтобы мы валили вину на него? Ведь казалось бы — какая ему польза? Слушайте же, братия мои, и разумейте его лукавство! — Затем, братия мои, чтобы, питаясь этими надеждами ложными, делая всякого рода грехи, увеличили мы своё наказание! Затем, чтобы, слагая вину на него, продолжали беспечно грешить! Затем, чтобы не каялись мы, не исправлялись! Потому что если всё равно диавол виноват, если всё равно он толкнул меня — то зачем же мне бороться? Зачем трудиться над собой? Ведь я всё равно не виноват! И так будет продолжаться день за днём, год за годом, грех за грехом, падение за падением — пока не предстанем мы на Суд Божий. И там, в тот страшный час, мы скажем: «Господи, я не виноват, диавол искушал!» — и не получим мы никакого извинения! Он напомнил им о праматери Еве. Голос его стал тише, но от этого не менее выразительным. — Помните, что случилось в раю? Когда Господь спросил Еву: «Что ты сделала?» — как ответила она? «Змей обольстил меня, и я ела». Сложила вину на другого. Оправдала себя тем, что змей обманул её. И что же? Помогло ли ей это? Освободило ли от наказания? Избавило ли от изгнания из рая? Нет! Хотя змей и обольстил, но она сама, она сама протянула руку, сама взяла плод, сама вкусила, сама преступила заповедь Божию! Змей не вкладывал ей плод в уста насильно. Змей только предложил — а дальше всё сделала она сама, по своей воле! — Так и мы! — восклицал Златоуст, и голос его вновь обрёл силу. — Если будем валить вину на диавола, не получим прощения. Потому что не диавол протягивает нашу руку к чужому имению — мы сами протягиваем. Не диавол развязывает наш язык на хулу — мы сами развязываем. Не диавол обращает наш взор на блудное — мы сами обращаем. Мы сами, мы сами, возлюбленные, по своей воле, по своему произволению творим зло! Лица слушателей изменились. Словно завеса спала с глаз их, словно открылось им нечто, о чём они прежде не думали. Одни побледнели, осознав свою вину. Другие покраснели от стыда. Кто-то опустил глаза долу, не в силах вынести взгляд проповедника. Потому что каждый узнавал себя в этих словах. Каждый вспоминал, как он сам, падая в грех, утешал себя мыслью: «Не я виноват, враг попутал». Как искал оправданий: обстоятельства, люди, искушения, слабость плоти. Как говорил себе: «Что же я мог сделать? Я слаб, а враг силён». И казалось, что это правда. Но теперь, слыша слова Златоуста, понимали они: это и есть та самая хитрость диавольская! Златоуст же продолжал неумолимо: — Познайте же самих себя! Познайте свои раны! Не ищите виноватых на стороне, но загляните внутрь себя. Там, в глубине сердца вашего, гнездится источник зла. Не диавол родит грех — грех рождается от вашей беспечности! Он призывал их к самоукорению — к тому великому деланию, которое есть начало покаяния истинного. — Что есть самоукорение? — вопрошал Златоуст. — Это когда ты не других обвиняешь, не на диавола валишь, но себя обличаешь, себя осуждаешь пред Богом! Это когда говоришь: «Согрешил я, Господи. Я сам. По своей воле. Виноват я, только я!» — Это есть первый путь покаяния: осуждение грехов своих. Осуди сам себя, и Бог оправдает тебя. Скажи: «Согрешил я, я сам, по своей воле». И увидишь, как Господь простит тебя! Потому что Он ждёт искреннего признания: «Я виноват». Две только эти слова — но какую силу они имеют! Златоуст объяснял, почему самоукорение столь важно. Потому что оно отсекает самый корень беспечности. Когда человек винит диавола, он остаётся беспечным — ведь что он может сделать против такой силы? Но когда человек признаёт свою вину, он признаёт и свою ответственность. А значит — и свою способность измениться. Если я сам согрешил — значит, я сам могу и не грешить. Златоуст объяснял далее, что диавол — словно палач, который не может действовать без позволения судии. Апостол Павел повелевал им: «Предать такового сатане во измождение плоти». Видите? — говорил проповедник. — Облечённый плотью человек повелевает бесплотным духом! Потому что сила в произволении, в воле, в решимости служить Богу. Когда беседа подходила к концу, Златоуст ещё раз повторил главную мысль: — Не будем, возлюбленные, искать виновных на стороне. Не будем утешать себя тем, что «диавол виноват». Он-то именно этого и хочет! Он хочет, чтобы мы беспечно грешили, надеясь, что вина падёт на него. Но не падёт! Каждый понесёт своё бремя, каждый даст ответ за себя. Потому что мы — не рабы безвольные, не куклы в руках злой силы. Мы — образ и подобие Божие, мы — наделённые свободой, мы — призванные к святости! Народ выходил из храма в молчании глубоком. Слова эти легли на сердца, как печать горячая. Потому что открылась им истина: не в силе вражией дело, но в нашей собственной воле. Диавол бессилен против того, кто не хочет грешить. И многие из тех, кто слышал ту беседу, изменили свою жизнь. Были среди них и торговцы богатые, которые прежде оправдывали своё лихоимство тем, что «все так делают». Были и простые люди, которые винили в своих грехах бедность, или богатство, или жён своих. Перестали они искать оправданий грехам своим. Перестали валить вину на обстоятельства, на людей, на диавола. Начали смотреть в глубину души своей, начали судить себя строго, начали каяться искренне. Некоторые из них впоследствии стали подвижниками великими. И когда приходило искушение, когда грех стучался в дверь сердца, они уже не говорили: «Что я могу поделать? Враг силён». Нет, они говорили: «Это мой выбор. И я выбираю не грешить». Потому что поняли они главное: самая хитрая сеть диавола — это та, в которой он предлагает нам свалить вину на него самого. Это западня, расставленная с величайшим искусством. Это ловушка, в которую попадаются даже осторожные. Потому что кажется она безобидной: «Я признаю, что согрешил, и признаю, что диавол искусил меня». Но за этим скрывается яд смертельный — отказ от ответственности, отказ от борьбы. И пока мы не вырвемся из этой сети, пока не возьмём на себя ответственность за свои грехи, до тех пор будем мы пленниками собственной беспечности. До тех пор будем падать и падать, оправдываясь тем, что «враг силён», что «обстоятельства таковы». До тех пор не будет у нас ни покаяния истинного, ни исправления, ни победы над грехом. А слова Златоуста те разошлись по всему христианскому миру. Записали их ученики его, благоговейно сохранившие каждое слово учителя. Переписали книжники, размножившие свитки с беседами святителя. Передали отцы детям, наставники — ученикам, старцы — юным инокам. Такова была беседа святителя Иоанна Златоуста о хитрости диавола и о силе самоукорения, произнесённая в Антиохии в год от Рождества Христова триста восемьдесят восьмой. Простая по форме, но глубокая по содержанию. Понятная даже простецам, но открывающая бездны премудрости для мудрых. В ней заключалась вся тайна духовной борьбы, весь секрет победы над грехом. Не в том дело, чтобы победить диавола — он уже побеждён Христом. Дело в том, чтобы победить самих себя, свою беспечность, своё нежелание брать ответственность. Вот где настоящая битва. Вот где решается судьба души. И побеждает в этой битве не тот, кто сильнее, не тот, кто образованнее. Побеждает тот, кто имеет мужество сказать: «Виноват я сам». Потому что в этих словах — начало покаяния, начало исправления, начало спасения. ________________________________________ Источник: Святитель Иоанн Златоуст, «Беседы о диаволе», Беседа вторая. Произнесено в Антиохии в 388 году. Ссылка: https://pravoslavie.ru/2921.html

1 просмотров • 1 месяц назад

Смиреномудрие

вразумление сильная личность смирение

Обращение жреца

В те далёкие времена, когда христианская вера ещё только начинала прокладывать себе путь в сердцах человеческих, когда древние капища языческих богов всё ещё дымились жертвенными курениями, а служители идолов пользовались немалым почётом среди народа, жил в Египте великий подвижник — авва Макарий. Многие годы провёл он в безмолвии пустыни, многие искушения претерпел от бесов, многие скорби перенёс ради любви Христовой. И стяжал он благодать такую, что лицо его сияло тихим светом, а слова его проникали в самую глубину человеческого сердца, касаясь тех потаённых струн души, которые обычно скрыты от посторонних глаз. Случилось так, что в одном из селений, расположенных неподалёку от того места, где подвизался святой старец, произошло событие, которое могло бы остаться незамеченным, если бы не явило оно великую истину о силе христианской любви. Жил в том селении жрец одного из языческих божеств — человек, пользовавшийся большим уважением среди своих соплеменников. Он был строг в исполнении обрядов своей веры, ревностен в служении своим богам, и сердце его было наполнено той особенной гордостью, которая свойственна людям, уверенным в своей правоте и в превосходстве своих убеждений над убеждениями других. Однажды встретил этот жрец на дороге христианского монаха — человека простого, не искушённого в мирской мудрости, но горячего в вере своей. И завязался между ними разговор о вере, как это часто бывало в те времена, когда старый мир уступал место новому, когда древние боги теряли свою власть над умами людей, уступая место Единому Богу. Но разговор этот, начавшийся, быть может, с искренним желанием понять друг друга, вскоре перешёл в спор, а спор — в ожесточённую перебранку. Монах, движимый ревностью по Богу, но не просвещённый ещё любовью совершенной, стал обличать жреца в заблуждении, называя его богов бесами, а самого его — слугою тьмы. Слова эти глубоко уязвили гордость жреца. Лицо его исказилось от гнева, руки сжались в кулаки, и он, не помня себя от ярости, бросился на монаха и стал бить его с такой силой, что тот едва остался жив. Избитый, окровавленный, монах с трудом добрался до своей кельи, неся на теле своём печать человеческого гнева. Весть об этом происшествии быстро разнеслась по окрестностям и дошла до слуха аввы Макария. Старец, услышав о случившемся, не стал гневаться на жреца, не стал осуждать его за жестокость. Напротив, сердце его исполнилось сострадания — и не только к избитому монаху, но и к самому жрецу, ибо видел он духовными очами своими, какая тьма окутывает душу человека, не познавшего ещё света Христова. И решил авва Макарий сам отправиться в то селение, чтобы встретиться с жрецом. Путь был не близкий, солнце палило нещадно, а старец уже был в преклонных летах. Но любовь, наполнявшая сердце его, не знала усталости, не знала страха, не считалась с трудностями. Когда он приблизился к селению, многие из жителей узнали его — слава о святости Макария шла впереди него по всей той земле. Люди выходили из домов своих, кланялись ему, просили благословения. Старец же шёл, благословляя всех, но не останавливаясь, ибо знал он, куда ему надлежит прийти. Наконец, увидел он жреца, стоявшего у входа в своё жилище. Лицо жреца было суровым и непроницаемым — он уже слышал о том, что к нему идёт великий христианский подвижник, и готовился к новому столкновению, к новому спору о вере. Но авва Макарий не стал обличать его, не стал укорять за содеянное. Он подошёл к жрецу и, взглянув на него взглядом, полным кротости и любви, произнёс приветствие, какое обычно произносили друг другу близкие друзья, встретившиеся после долгой разлуки. — Мир тебе, брат, — сказал старец тихо, и голос его дрожал от той любви, которая переполняла его сердце. — Радуюсь, что вижу тебя здоровым и благополучным. Жрец остолбенел. Он ожидал чего угодно — упрёков, угроз, проклятий, — но не этого. Не этой кроткой любви, которая струилась из глаз старца, из каждого слова его, из самого присутствия его. И вдруг почувствовал жрец, как что-то сдвинулось в его душе, как рухнула какая-то преграда, которую он сам воздвигал годами, как хлынул в сердце его свет, которого он не видел никогда прежде. — Почему... почему ты так говоришь со мной? — пробормотал он, и голос его был полон смятения. — Разве ты не знаешь, что я сделал с твоим братом во Христе? Разве ты не пришёл, чтобы отомстить за него, чтобы призвать на меня гнев твоего Бога? Старец же, всё так же кротко и ласково глядя на него, ответил: — Бог мой не знает мести, брат. Он есть любовь. И если я пришёл к тебе, то лишь для того, чтобы сказать: ты дорог Ему. Да, дорог — несмотря ни на что. Он любит тебя и ждёт, когда ты придёшь к Нему. А что до того, что случилось... Брат мой, избитый тобою, уже простил тебя. Ибо мы учимся у Учителя нашего, Который и на кресте молился за распявших Его. Слова эти прозвучали для жреца как гром среди ясного неба. Всю свою жизнь он служил богам, требовавшим жертв, взывавшим к страху, карающим за малейшее прегрешение. И вдруг — Бог, Который любит, Бог, Который прощает, Бог, Который не мстит за нанесённые Ему оскорбления... Жрец опустился на землю, и слёзы хлынули из глаз его — те слёзы, которых он не проливал уже много лет, которые он считал недостойными мужчины. Но теперь он не мог сдержать их, и плакал он долго, горько, омывая слезами своими всю ту грязь, которая накопилась в душе его за годы служения ложным богам. А авва Макарий стоял рядом, положив руку на голову плачущего, и молился — молился о том, чтобы Господь коснулся сердца этого человека, чтобы отверз ему двери Царства Своего, чтобы принял его, блудного сына, возвращающегося в дом Отца. Когда же жрец наконец поднялся с земли, лицо его было другим — просветлённым, умиротворённым, как будто с него сняли тяжкое бремя, которое он нёс всю свою жизнь, не зная даже о том, что несёт его. — Учитель, — сказал он, и в голосе его звучало глубокое благоговение, — научи меня вере твоей. Покажи мне путь к этому Богу, Который так любит людей, что посылает к ним Своих рабов не с мечом, а с любовью. И авва Макарий стал учить его — терпеливо, подробно, отвечая на все вопросы, которые роились в уме жреца. Он рассказывал ему о Христе, о Его крестной смерти и воскресении, о том, как Бог стал человеком, чтобы человек мог стать причастником Божества. Он говорил о покаянии и прощении, о любви к врагам и молитве за обижающих, о том, что Царство Божие не в слове, а в силе — в силе любви, преображающей человеческое сердце. Прошло несколько дней, и жрец принял святое крещение. В той же реке, в которой он когда-то совершал омовения перед служением своим богам, он был омыт водою и Духом, стал новым человеком, облёкся во Христа. А потом, оставив всё своё прежнее житие, он удалился в пустыню и стал учеником аввы Макария. И говорили потом те, кто знал его в прежней жизни, что не узнать теперь этого человека — так изменила его благодать Божия, так преобразила его любовь Христова. История эта сохранилась в памяти отцов и передавалась из уст в уста, из поколения в поколение. И не потому сохранилась она, что произошло в ней что-то необычайное, из ряда вон выходящее. Нет, сохранилась она потому, что явила она великую истину, о которой часто забываем мы, христиане: не обличением, не укором, не гневом обращаются сердца человеческие к Богу, но любовью — той самой любовью, которая долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла... Потому что именно так и живёт Церковь — не победами в спорах, не силой аргументов, но силой любви, которая сильнее смерти, которая покрывает множество грехов, которая никогда не перестаёт. ________________________________________ Источник: Отечник святителя Игнатия (Брянчанинова), "Об авве Макарии Египетском", история №11 Прямая ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Ignatij_Brjanchaninov/otechnik/58

1 просмотров • 1 месяц назад

Жертвенная любовь

вразумление жертвенность истории из жизни кротость молитва покаяние (изменение)

10:07

Авва Антоний и сети диавола

В те далёкие времена, когда пустыни Египта стали прибежищем для тысяч искателей Царства Небесного, когда монашество только-только начинало свой путь в истории Церкви, жил великий подвижник, которого называли отцом всех монахов — преподобный Антоний Великий. Имя его гремело по всей Фиваиде, слава о его подвигах достигла самых отдалённых уголков христианского мира, но сам он бежал от этой славы всё дальше и дальше в необъятные песчаные просторы. Не сразу достиг он той высоты духовного разумения, о которой пойдёт речь. Долгие годы провёл Антоний в непрестанной брани с невидимыми врагами человеческого рода, в суровых подвигах, в молитвах, что длились от заката до рассвета, в постах, что изнуряли плоть, но укрепляли дух. Пустыня была его учительницей, безмолвие — наставником, а Бог — единственным утешением в этом море песка и камня, где не росло ничего, кроме редких колючих кустарников, да не водилось никого, кроме змей и скорпионов. Его келья — если можно было назвать кельей ту пещеру в скале, где он укрывался от палящего зноя и ночного холода — не знала никакого убранства. Циновка на полу, глиняный кувшин для воды, несколько фиников, которые приносили изредка ученики, — вот и всё его имущество. Но в этой нищете духовной был скрыт клад несказанный, богатство, которого не могли отнять ни воры, ни тлен, ни сама смерть. И вот однажды, в глубокой молитве пребывая, когда ум его вознёсся превыше всего земного и тварного, когда душа его, очищенная долгими трудами, стала способна прозревать в тайны духовного мира — открылось Антонию видение страшное и поучительное. Не телесными очами увидел он то, что было явлено ему, но очами души, которые Господь отверз в тот миг милостию Своею. Представилась ему вся земля, весь мир человеческий, словно с великой высоты он смотрел на него. И увидел подвижник картину, от которой содрогнулось сердце его: вся земля была покрыта сетями. Сети эти опутывали города и селения, дома и храмы, площади и пустынные места. Не было ни единого уголка, где бы не простирались эти коварные петли. Тонкие и прочные, почти невидимые и в то же время совершенно реальные, они лежали повсюду — ждали, когда неосторожная нога ступит в них, когда беспечная душа запутается в их хитросплетениях. Это были сети диавольские, силки, которые расставляет враг рода человеческого для уловления душ. Антоний видел, как премудро и лукаво устроены эти сети: для каждого человека — свои, приспособленные к его слабостям и страстям. Для одних — сети чревоугодия и пьянства, для других — блудной страсти, для третьих — сребролюбия и корыстолюбия. Видел он сети гнева и злопамятства, зависти и тщеславия, уныния и отчаяния. Сети гордости были самыми крепкими и самыми незаметными — в них попадались даже те, кто избежал всех прочих. Ужаснулся великий подвижник, увидев такое множество соблазнов, такую премудрость злобы, такую изощрённость вражескую. И вырвался из груди его невольный вопрос, крик души испуганной: "Кто же избегнет их? Кто может пройти среди такого множества сетей и не запутаться? Кто спасётся?" Воистину, это был вопль не только за себя, но за всех людей, за весь род человеческий. Потому что видел Антоний не только сети, но и тех, кто попадался в них. Видел, как люди бьются в этих путах, как пытаются освободиться собственными силами и только крепче опутываются. Видел, как иные даже не замечают, что уже пойманы, и живут в плену, считая себя свободными. Видел, как падают в эти сети и простые миряне, и монахи, и даже пастыри церковные. И чем дольше смотрел он на это печальное зрелище, тем больше наполнялось сердце его скорбью и состраданием. Неужели нет выхода? Неужели всё человечество обречено на погибель? Неужели нет такой силы, которая могла бы противостать этим бесчисленным сетям? И тогда, когда вопрос этот достиг наивысшей остроты в душе подвижника, когда скорбь его стала почти невыносимой, — услышал он голос. Голос тихий, но ясный. Голос, который не гремел громом, не потрясал землю, но проникал в самую глубину сердца. Голос, в котором была вся мудрость небесная, всё утешение и вся истина: "Смиренномудрие!" Одно только слово. Но в этом слове заключалась вся тайна спасения, весь путь к Царству Небесному, вся премудрость духовного делания. Смиренномудрие — вот оружие непобедимое против всех козней вражеских. Смиренномудрие — вот та добродетель, которая делает человека неуловимым для диавольских сетей. Потому что диавол ловит прежде всего гордых, надеющихся на себя, на свои силы, на свой разум, на свою праведность. А смиренный проходит сквозь все сети, словно их и нет, потому что он не полагается на себя, но всецело уповает на Бога. Понял тогда Антоний великую тайну. Понял, почему в Евангелии сказано: "Научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем." Понял, почему все святые отцы единогласно свидетельствуют, что смирение — основание всех добродетелей, без которого никакой подвиг, никакое делание не имеет цены. Понял, почему бесы более всего боятся именно этой добродетели и всеми силами стараются посеять в сердце человеческом семена гордости. Смиренный не попадается в сеть чревоугодия, потому что не ищет для себя удовольствий и наслаждений, но довольствуется тем, что имеет, благодаря Бога за всё. Смиренный не улавливается сетью блудной страсти, потому что не превозносится своей чистотой, но помнит о своей немощи и призывает помощь Божию. Смиренный не запутывается в сетях сребролюбия, потому что знает, что всё — от Бога и всё — Божие, а сам он лишь странник в этом мире. Смиренный не падает в сети гнева и злопамятства, потому что не считает себя достойным чести и не возмущается, когда бесчестят его. И самое главное — смиренный не попадается в главную, самую опасную сеть, сеть гордости, которая ожидает тех, кто преуспел в духовной жизни, кто совершил много подвигов, кто достиг некоторой чистоты. Потому что смиренный, сколько бы ни сделал доброго, всегда считает себя недостойным рабом, который сделал только то, что должен был сделать, и то — плохо, и то — по милости Божией, а не по своей силе. Открылась Антонию вся глубина этой истины. И с того дня стал он ещё более ревностно возделывать в себе эту драгоценную добродетель — смиренномудрие. Когда приходили к нему люди за советом и утешением, когда называли его великим, святым, богоносным — он отвергал всякую похвалу, говоря: "Я ещё не начинал монашеской жизни." Когда творил чудеса по вере приходящих к нему — никогда не приписывал это себе, но всегда возводил славу к Богу. Когда ученики его дивились его прозорливости и мудрости — говорил им, что всё это дары Духа Святого, а сам он — сосуд скудельный, недостойный таких даров. И видение это, открытое ему Богом, старец передал потом всем ищущим спасения. Рассказывал он о сетях диавольских, распростёртых по всей земле, и о том единственном оружии, которое может защитить от них. И слова его записали ученики, и дошли они до нас, потомков, чтобы и мы знали эту великую тайну. Потому что и в наше время не уменьшилось количество сетей, которые расставляет враг. Напротив, быть может, стало их ещё больше, и хитрее они стали, и незаметнее. Но и оружие остаётся тем же — смиренномудрие, которое одно только может провести человека сквозь все козни вражеские к Царству Небесному. И когда обступают нас со всех сторон искушения, когда чувствуем мы, что запутываемся в сетях страстей, когда кажется, что нет выхода и нет спасения — вспомним слова, услышанные великим Антонием в пустыне египетской: "Смиренномудрие!" Вспомним и призовём на помощь Того, Кто Сам был кроток и смирен сердцем, Кто может разорвать все сети вражеские и освободить душу от всякого плена. ________________________________________ Источник: Алфавитный Патерик, "Об авве Антонии Великом", глава 7 Прямая ссылка: https://azbyka.ru/otechnik/Evsevij_Orlinskij/dostopamjatnye-skazanija-o-podvizhnichestve-svjatyh-i-blazhennyh-ottsov/

1 просмотров • 1 месяц назад

Смиреномудрие

вразумление кротость молитва смирение

💝 Помогите шестерёнкам проекта крутиться!

Ваша финансовая поддержка — масло для технической части (серверы, хостинг, домены).
Без смазки даже самый лучший механизм заклинит 🔧

Поддержать проект

Старец и вор.

В те далёкие времена, когда египетская пустыня ещё только начинала наполняться подвижниками, когда первые отшельники уходили в безмолвие песков, спасаясь от суеты мира, жил в этой выжженной солнцем земле великий старец — авва Макарий Египетский. Не сразу пришла к нему слава святости, не вдруг открылась миру его мудрость. Но те, кто знал его, видели в нём то, что редко встретишь даже среди подвижников: совершенное незлобие, полное отсутствие привязанности к вещам земным, ту свободу духа, которая делает человека подобным ангелам. Келья его стояла в пустынном месте, вдали от Скита — того места, где селились монахи общинами. Авва Макарий любил безмолвие, любил одиночество, любил тишину, в которой слышен голос Божий. Здесь, среди песка и камня, под безжалостным солнцем египетского неба, он проводил дни свои в молитве и рукоделии. Плёл корзины из пальмовых ветвей, читал Священное Писание, стоял на коленях перед иконой, беседуя с Богом так, как беседуют с самым близким другом. Имущества у него было немного. Несколько книг — драгоценность в те времена, когда каждая книга переписывалась вручную на дорогом пергаменте. Циновка для сна. Глиняный кувшин для воды. Немного хлеба. Рабочий инструмент — бороздник, которым он обрабатывал пальмовые ветви. Плащ для холодных ночей. Вот и всё, что составляло земное достояние великого подвижника. Но и к этому немногому он не был привязан. Давно усвоил он слова апостола Павла: «Ничего не внесли мы в мир сей, явно, что ничего не можем и вынести из него». Однажды авве Макарию нужно было отлучиться из кельи. Может быть, он пошёл к источнику за водой — далеко приходилось ходить в пустыне за живительной влагой. А может, отправился к соседним братьям за советом или чтобы самому подать совет. Дело было уже к вечеру, солнце клонилось к закату, окрашивая песок в красноватые тона. В это самое время к его келье подошёл человек. Не монах, не паломник, не путник, ищущий благословения. Разбойник. Один из тех, кто промышлял грабежом на пустынных дорогах, кто не знал ни жалости, ни совести, чьё сердце огрубело от постоянного насилия. Он знал, что монахи иногда получают подаяния от богомольцев, что у них бывают книги, масло для лампад, немного денег. И вот он пришёл взять то, что плохо лежит. Вор огляделся — никого. Старца нет. Удобный случай. Он вошёл в келью и начал действовать быстро, по-хозяйски. Вынес вещи старца наружу, где стоял его верблюд. Взял книги — их можно продать. Взял плащ — пригодится. Взял то немногое, что там было. Начал навьючивать всё это на верблюда, торопясь закончить дело до возвращения хозяина. Но вот на дороге показалась фигура. Старец возвращался. Разбойник насторожился, приготовился к сопротивлению, к бегству — как повернётся дело. Рука его инстинктивно потянулась к ножу за поясом. Но авва Макарий, увидев происходящее, не вскрикнул, не побежал звать на помощь, не стал упрекать грабителя. Он подошёл спокойно, как будто ничего особенного не происходит. Посмотрел на разбойника не гневным взглядом, не осуждающим, а просто — по-человечески. И сказал тихо, ровным голосом: — Брат, вижу, ты навьючиваешь верблюда. Позволь, я помогу тебе. И, не дожидаясь ответа, авва Макарий начал сам брать свои вещи и укладывать их на спину верблюда. Спокойно, методично, как если бы помогал другу собираться в дорогу. Разбойник застыл в изумлении. Такого он не ожидал. Старик помогает грабить себя? Что это? Насмешка? Ловушка? Но в лице старца не было ни насмешки, ни хитрости. Только простое, доброе участие. Он правда помогал — аккуратно укладывал вещи, завязывал их, чтобы не упали в дороге. Говорил при этом совсем простые слова: — Вот эту книгу положи сюда, иначе соскользнёт. А плащ лучше наверх, видишь, так удобнее будет. Они работали вместе — старец и вор. Молча. Только изредка авва Макарий подавал короткие советы, как лучше уложить поклажу. Разбойник выполнял механически, всё ещё не понимая, что происходит. Всё его естество было готово к схватке, к бегству, к чему угодно — только не к этому тихому, мирному совместному труду. Наконец всё было навьючено. Разбойник толкнул верблюда, чтобы тот встал. Обычно покорное животное всегда слушалось хозяина. Но сейчас верблюд не поднимался. Вор толкнул его сильнее — безрезультатно. Ещё раз, и ещё. Верблюд упрямо оставался на месте, как будто какая-то невидимая сила держала его. Авва Макарий посмотрел на верблюда, затем на разбойника, и вдруг вспомнил: — Постой, брат. Кажется, я знаю, в чём дело. Он вернулся в келью. Там, в углу, лежал его бороздник — инструмент, которым он работал каждый день. Старец взял его, вынес, бережно положил на верблюда поверх остальной поклажи и сказал: — Вот, брат. Видимо, верблюд ждал и этого. Теперь всё. Он легонько ударил животное ногой и произнёс: — Встань. Верблюд тотчас поднялся, как будто и не было никакого упрямства. Встал легко, покорно, готовый идти в путь. И вот тут что-то сломалось в душе разбойника. Что-то давно забытое, замурованное толстым слоем жестокости и греха, вдруг дрогнуло и ожило. Он смотрел на старца — на его спокойное, доброе лицо, на его простую одежду, на его руки, которые только что помогали грабить самого себя. Смотрел и не мог понять. Почему этот человек не гневается? Почему не проклинает? Почему отдаёт последнее — даже то, без чего не сможет работать? Почему в его глазах нет ни злобы, ни обиды, ни даже тени укоризны? И вдруг разбойник понял. Понял то, чего не мог бы объяснить словами, но что вошло в сердце его как луч света во тьму. Понял, что перед ним стоит человек, который живёт по-другому. Совсем по-другому. Человек, для которого вещи — ничто, а любовь к ближнему — всё. Человек, который исполняет слова Христовы не на словах, а на деле: «От взимающего твоё не требуй назад». Слёзы выступили на глазах грабителя — первые слёзы за долгие годы. Руки его задрожали. Он начал развязывать поклажу, снимать вещи с верблюда, возвращать их обратно. Работал торопливо, судорожно, как будто боялся, что сейчас это странное, светлое чувство покаяния уйдёт, и он снова станет прежним. — Отец, — проговорил он сквозь слёзы, — прости меня. Я... я не знал... Старец положил руку ему на плечо: — Бог простит, чадо. А я что? Я уже простил. Ещё когда увидел тебя здесь. Бери вещи эти, если нужны тебе. Не жалко. — Нет! — воскликнул разбойник. — Нет, отче. Я не возьму ничего. Поистине, ты — человек Божий. И я... я хочу быть таким же. Он всё вернул в келью. Всё до последней вещи. Даже бороздник аккуратно положил на прежнее место. А потом упал к ногам старца: — Научи меня жить так, как ты живёшь. Научи любить так, как ты любишь. Научи прощать так, как ты прощаешь. Авва Макарий поднял его, обнял, как отец обнимает блудного сына, вернувшегося домой. — Оставайся здесь, брат. Будешь жить рядом. Научу тебя молитве, научу труду, научу борьбе с помыслами. А главное — покажу путь к Богу. И остался бывший разбойник в пустыне. Стал иноком. Прошёл долгий путь покаяния, очищения, преображения. Годы трудов, годы молитв, годы борьбы с самим собой. Но тот вечер, когда он встретил старца, помогавшего грабить себя, остался в его памяти навсегда. Это был день его второго рождения. А авва Макарий продолжал жить своей тихой жизнью. Плёл корзины, молился, принимал приходящих за советом. И иногда рассказывал эту историю братии, когда его спрашивали о незлобии. Рассказывал просто, без украшений, как было. И заканчивал всегда одними словами: — Видите, братия? Не гнев обращает человека к Богу, не упрёки, не угрозы. А любовь. Простая, тихая, деятельная любовь, которая не требует ничего взамен. Которая отдаёт последнее. Которая не помнит зла. Вот она-то и побеждает сердца. Вот она-то и приводит души ко Христу. В этом простом случае, в этой встрече старца и разбойника, заключена великая истина. Истина о том, что сила незлобия больше силы оружия. Что один поступок настоящей христианской любви действует сильнее тысячи проповедей. Что Господь созидает Своё Царство не через насилие и принуждение, а через кротость и смирение тех, кто всерьёз следует Его заповедям. Так и передаётся эта мудрость из поколения в поколение. Так и живёт Церковь — силой любви, которая сильнее смерти, и незлобием, которое побеждает зло. Источник: Древний Патерик, изложенный по главам. Глава XVI. О незлобии, история №12. (Перевод святителя Феофана Затворника). Также: Древний Патерик, Глава 16. О терпении зла, история №7 (по другой нумерации).

1 просмотров • 1 месяц назад

Смиреномудрие

вразумление доброе слово кротость покаяние (изменение) смирение

16:20

Куклачев и его воля к победе

Бросив родных, в последний день ушедшего 2015 года он сел в самолет до Кольцово. Потому что в этот день для него было важно встретиться и поговорить с воспитанниками колонии для несовершеннолетних в маленьком городке Кировграде. Объясняя смысл этого поступка, Юрий Куклачев пересказывает всю свою жизнь. И у этой истории нет ничего общего с красивой сказкой про веселого клоуна и его кошек. В холодном зале клуба воспитательной колонии для несовершеннолетних никто сперва даже не замечает низкорослого седого мужчину. Здесь ждут клоуна Куклачева, а он на него совершенно не похож. Но это он. И когда он начинает говорить, тут же упирается в стену непонимания: холодные, злые взгляды исподлобья ждут от него нудных нравоучений и заранее выставляют блок. Но через считанные минуты барьер пропадает. И это вопреки тому, что клоунады не будет. Не будет и дрессированных кошек. Будет простая беседа по душам. «Я просто хочу, чтобы, когда моя внучка вырастет, никто из вас ее не обидел», — Куклачев честно сознается в том, зачем он из года в год ездит по детским колониям с такими вот «Уроками доброты». Иногда он срывается на крик, иногда он позволяет себе обзывать собравшихся «Бобиками»: «Потому что если вы сегодня не будете думать о том, чего вы хотите добиться, завтра у вас будет пустота. И эту пустоту за вас заполнят другие. А вы, как собачка, как Бобик, будете бегать за ними, хвостом вилять и ждать, где сахарок дадут!» Но ему это прощают, потому всё, что он рассказывает, — это и про его жизнь тоже, объясняет сам Куклачев: — 31 декабря мне говорили: «Юрий Дмитриевич, праздник же, стол уже накрыт, ну куда ты поедешь?» А я отвечал: «Нет. Не останусь. Мне надо к ребятам, чтобы они услышали меня, поняли». Я пришел не для того, чтобы чему-то учить, читать нравоучения. Нет. Это бесполезно. Я пришел рассказать о своей жизни. Родился я после войны. Время было тяжелое. Все время кушать хотелось. И родился я не в актерской семье. Всего добился сам. Своим трудом. Я хочу передать этот опыт, чтобы ребята тоже начали работать над собой. Мне было семь лет, когда дядя Вася мне сказал: «Юра, скажи мне, для чего ты пришел в этот мир?» Я на него посмотрел как на идиота. Как для чего? Для того чтобы жить. А он меня спрашивает: «Это понятно. Но кем ты хочешь быть?» А я не знал. И он говорит: «Так вот. Ты сегодня не спи. Ты думай, кем ты в жизни станешь». Я до сих пор вспоминаю это как кошмарный сон. Я вдруг понял, что я живу зря. Я ночь не спал. Я начал мысленно проигрывать разные профессии, примерять их на себя. И очень много, очень долго об этом думал. Однажды отец принес домой телевизор «КВН». Включил. И как раз показывали Чарли Чаплина. Мне так понравилось! Я так хохотал! В какой-то момент вскочил и начал сам пытаться что-то за ним повторять. Услышал смех, кто-то засмеялся. И мне так тепло стало от этого смеха, так радостно, что я сказал: «Я нашел! Себя нашел!» Я понял, что я буду в жизни делать, нашел дело, которое моему сердцу приятно. Клоуном стану! Поставил цель. Мне было восемь лет. И с этого момента я к этой цели шёл: преодолевал себя, работал над собой. Такова моя миссия. Я обязан был ее выполнить. Вообще мы все пришли в этот мир, чтобы выполнить свою миссию. Мы все — избранные. Еще совсем недавно мы были крохотными головастиками, которые наперегонки с миллионами своих братьев и сестер мчались к спасению, пытались выжить. И выжили. Вдумайтесь: 22 миллиона таких же, как вы, головастиков просто смыли в унитаз. А вам Господь дал возможность, разрешил продолжить жизнь. И потому никто из нас не имеет права тратить жизнь впустую. Миссия каждого — найти в себе свой дар, найти возможность своим трудом принести пользу людям. Мне повезло. Я нашел. Но это не значит, что дальше всё было легко и просто. Да, я мастер, я люблю свою работу, я умею ее делать, я единственный такой во всем мире. Но этого я добился сам. У меня до сих пор мозоли на руках. Я в цирковое училище поступал семь раз. Меня не брали. Объясняли: «Молодой человек, вы посмотрите на себя. Ну какой вы клоун?» Унижали. Смеялись надо мной. В лицо мне хохотали. А я с четвертого класса, год за годом, упорно пытался. И вот сижу я однажды дома после очередной провальной попытки попасть в это училище. Подавленный, униженный, обсмеянный. Приходит отец и говорит: «Ну что, сынок, приняли?» А я отвечаю: «Папа, в меня никто не верит». Он говорит: «Ты ошибаешься. Я знаю человека, который верит в тебя. Это я, твой отец». Он меня тогда спас. Я понял, что нет силы больше, чем та, что у меня внутри. Мое желание стать клоуном настолько велико, настолько я в себе уверен, что никто не сможет меня сломать. Я взмолился. Во Вселенную, туда, вверх, я каждой частичкой своего тела послал сигнал: «Господи, помоги мне! Помоги мне осуществить мою мечту! Помоги стать тем, кто я есть!» И буквально через два дня в троллейбусе я встретил девочку, которая играла в народном цирке. Это любительский цирк, художественная самодеятельность. Я и знать о таком не знал. Но вот так случайный разговор в общественном транспорте направил меня. Она меня привела в спортивный зал, где было всё: трапеции, маты, повсюду там прыгали, жонглировали, по проволоке ходили. Я подумал: слава Богу, вот оно, я попал куда должен был. И я начал заниматься. Молча, упорно, ежедневно работать над собой. В 16 лет я победил на конкурсе художественной самодеятельности, посвященном 50-летию советской власти. Я стал первым клоуном Советского Союза. И вот тогда-то меня взяли в цирковое училище. Я своего добился. Казалось, всё, трудности позади. Но нет. Дальше испытаний было еще больше. Меня приняли досрочно — в марте, хотя вступительные экзамены только в июле. Но как только приняли — случилась беда: на тренировке упала банка и разрезала мне ногу. До кости. Перерезала мне большой берцовый нерв. Значит, всё. Нога, говорили врачи, скорее всего, на всю жизнь останется бесчувственной. Мне сделали операцию. И говорят: «Теперь надейся. Если нога начнет болеть, значит нерв восстанавливается. А если нет — прости, останешься инвалидом». И вдруг у меня пошли боли. Бились когда-нибудь локтем об угол? Помните эту резкую, обжигающую боль? Болело так же. Только не одну секунду, а постоянно, непрерывно. Ужасная боль начиналась у стопы и поднималась по телу к шее, душила меня. Всё сильнее и сильнее. Мне выписали обезболивающий укол. Морфий. Наркотик начали мне колоть в 16 лет. И я подсел. Помню, как было хорошо, как изо дня в день я улетал, как ждал этого укола, как зависел от него. Хорошо, что мать пришла. Увидела меня и испугалась: «Сынок, что с тобой? Что они здесь с тобой делают?» И когда она узнала, что мне колют, сказала: «Ты хотел быть артистом? Ты им никогда не станешь! Тебя уже после трех уколов тянет к этому наркотику. А они тебе 15 инъекций прописали. Ты так подсядешь, что никогда уже никем не станешь, ты исчезнешь, никогда ничего не добьешься. Если хочешь выбраться — терпи». Ушла в слезах. Наступила ночь. Я терпел. Медсестры приходили. Предлагали укол. Я отказывался. А боль все усиливалась, я горел весь, дышать не мог. Но терпел, боролся с этим ужасом. К шести утра только провалился в сон. Но в ту ночь я победил. Потому что у меня была цель в жизни. Я ради нее решил: «Умру, но не буду наркоманом. Я должен стать артистом. Другого пути нет». С тех пор я даже не выпиваю. Вообще ни грамма. Потому что это мешает достижению моей цели. А важнее нее нет ничего. Но в училище я пришел на костылях. Четыре года меня пытались исключить как профнепригодного. Им не нужен был инвалид. В итоге написали коллективное письмо с просьбой выгнать меня, передали его директору училища. Он собрал комиссию. Позвал меня. Я прибежал и прошу его: «Не исключайте меня! Я хочу учиться!» Он посмотрел на меня, взял эту бумажку и в присутствии комиссии, на глазах у всех тех, кто требовал моего исключения, порвал ее: «Иди сынок, учись». Комиссия зашипела, конечно: «Как же так?» Но он меня защитил, заявил им: «Пока я здесь, мальчик будет учиться. У него сердце клоуна». Только благодаря ему я закончил училище. Стал клоуном. Обычным коверным клоуном. Я владею всеми жанрами. Но я был таким же, как все остальные. Ничего особенного. И меня никуда на работу не брали. Потому что и без меня очередь стоит: народные артисты, дети народных артистов… А я кто? Никто. И я опять обратился к Господу. И он снова помог. Послал мне тощего, мокрого, жалкого, слепого котеночка. Я его на улице нашел. Хотел мимо пройти. Но он так жалобно кричал, что сердце не позволило мне его бросить. Принес домой, отмыл, накормил. И он остался у меня. Вместе с ним в дом пришла любовь. Но главное — он помог мне еще раз найти себя. Я решил: «Ну конечно! Правильно! Никто ведь до меня с кошками номер не делал! Никто во всем мире не знает, как их дрессировать». Я попробовал. Не получалось. Но я настырный. Я разработал свою программу, подошел к вопросу не так, как все, а по-другому: не стал кошку ломать, заставлять ее делать что-то. Я стал за ней наблюдать, искать то, что ей самой нравится. Короче, не я ее, а она меня дрессировать стала. Пришел как-то домой, а кошки нет. Пропала. Искал-искал, нашел на кухне, в кастрюле. Вытащил ее оттуда — она обратно. И тут я сообразил. Вот оно! Вот мой номер! Так появился «Кот и повар». Мы с этим номером исколесили весь мир. Все призы, какие есть в мире, получили. Я ушел из цирка и создал свой театр. Но и это было непросто. Идея была, номера были, а помещения не было. В 1990 году мне из США прислали контракт. Позвали туда работать. А я так не хотел уезжать! Ситуация безвыходная. И все бы пропало, если бы однажды я не соскочил с кровати в семь утра. Внутренний голос меня разбудил: — Чего лежишь? Вставай срочно и беги! — Куда бежать-то? — В Моссовет беги. — Почему в Моссовет? — Не спрашивай, езжай. Время уходит! Поймал машину. Уехал. Вхожу в здание — и тут же встречаю мэра. Говорю: «Здравствуйте! Помогите. Мне контракт пришел, в Америку зовут работать. Я ведь уеду. И не вернусь. Дети там учиться будут, домом там обзаведусь, хозяйством. Не смогу уже вернуться никогда. А я хочу здесь остаться. Ради бога, дайте мне помещение». Он к каким-то своим подчиненным поворачиватся и внезапно говорит: «Да дайте вы ему кинотеатр». Честное слово, так и было. Ни рубля взяток я не платил, ни шоколадки, ни бутылки шампанского никому не сунул. А мне дали 2 тыс. кв. м. в центре Москвы, напротив Белого дома. Нашлись добрые люди. За два дня мы сделали сцену. И начали выступать. Театру уже 25 лет. Я его очень люблю. Он прекрасен — такой, каким я его видел в своих мечтах. Я сделал это, потому что за 25 лет не дал никому украсть ни копейки. Я, как зверь, сидел на каждом рубле, чтобы ничего мимо театра, чтобы всё в дело шло. У меня здание забирали. Уже в двухтысячных один банкир на мой театр покусился. Времена были уже другие. Захватчики отбирали у меня имущество интеллигентно, через суды. Работали так красиво, что комар носа не подточит. Но мы театр отстояли. Хорошие люди помогли. А тот банк, что на него покушался, оказался первым, у кого забрали лицензию. Бог помог. Бог — в каждом из нас. Он разговаривает с нами через нашу совесть. Если вы ее слышите, значит все в порядке. А если нет — беда вам. У гробовой доски она подойдет, возьмет за шею и скажет: «Ну, как ты, дружок, прожил без меня?» Помните того олигарха, который родился в России, образование здесь хорошее получил, ум, связи нажил, но потратил их на то, чтобы обманывать и грабить? Помните его? Помните, как он в Англию уехал? Вот там-то его совесть и придушила. В последний момент его жизни вся мерзость, которую он же породил, набросилась на него. Вот тогда он понял: яхты, дома, миллионы награбленные с собой не заберешь. Ты пришел в этот мир голенький, голеньким и уйдешь. Тебя черви сожрут — и тело твое, и душу. Кроме ненависти, грязи и дерущихся за наследство детей он ведь не оставил ничего. Потому важно, чтобы каждый из нас нашел себя, понял свою миссию и жил честно. Слушайте свое сердце, но не ждите, что все будет легко. Будет очень тяжело. Потому что просто так ничего не даётся. Источник: https://vk.com/blagonravie?from=groups

1 просмотров • 2 месяца назад

Выдающиеся люди

вразумление дети доброе слово молитва сильная личность школа

15:22

Авва Сисой и искушение похвалой

Авва Сисой и искушение похвалой Пустыня Скит молчала. Лишь ветер перебирал песчинки, да изредка кричала хищная птица, высматривая добычу. В этой тишине, в маленькой каменной келье, жил старец Сисой — человек, о котором говорили по всему Египту. Говорили, что он провёл в пустыне более шестидесяти лет. Говорили, что видел ангелов. Говорили, что молитва его столь сильна, что однажды воскресил мёртвого. Говорили многое — но сам Сисой об этом никогда не говорил. Он просто жил. Молился. Плёл корзины. Ел раз в день — сухой хлеб и финики. Спал на голой земле. И когда к нему приходили за советом, отвечал просто, почти отрывисто, будто каждое слово давалось ему с трудом. В то утро к его келье направлялась группа молодых иноков. Семеро братьев из монастыря, что стоял в двух днях пути. Они шли увидеть легенду — аввы Сисоя, последнего ученика великого Антония Великого. Шли с трепетом и восхищением. Сисой сидел у входа в келью, перебирая финики. Руки его были узловаты, покрыты старческими пятнами. Лицо — изборождено морщинами, выжжено солнцем. Но глаза оставались ясными, пронзительными. Он увидел приближающихся издалека — семь фигур в грубых монашеских рясах, поднимающих облачко пыли. — Опять, — пробормотал он себе под нос. — Господи, за что Ты посылаешь мне это испытание? Братья подошли, поклонились до земли. — Авва Сисой, — сказал старший из них, инок лет тридцати с благоговением в голосе, — мы пришли получить твоё благословение. Мы слышали о твоей святости и хотим научиться у тебя. Сисой даже не поднял глаз от фиников. — Идите обратно, — сказал он. Братья переглянулись, растерянные. — Но авва... мы шли два дня через пустыню... — Значит, два дня обратно, — Сисой положил финик в рот и стал медленно жевать. — Незачем вам здесь быть. Молодой инок, самый юный из группы, лет двадцати, не выдержал: — Авва, мы слышали, что ты творишь чудеса! Что ты молитвой воскресил умершего отрока! Сисой наконец поднял глаза. Посмотрел на юношу долгим взглядом. — Кто тебе это сказал? — Все говорят, авва. По всему Египту знают. — Все ошибаются, — Сисой вернулся к финикам. — Не я воскресил. Бог воскресил. Я лишь молился. И то — плохо молился. Старший брат осторожно приблизился: — Авва, можно нам присесть? Мы устали с дороги. Сисой махнул рукой — мол, садитесь. Братья расположились на песке у его ног, как ученики у учителя. — Авва, — начал другой инок, — расскажи нам о своём пути. Как ты достиг такой святости? — Какой святости? — Сисой нахмурился. — Ты прожил в пустыне шестьдесят лет! Ты ученик самого Антония Великого! Ты постишься, молишься день и ночь! Разве это не святость? Сисой отложил финики. Встал — медленно, с трудом, как встают очень старые люди. Прошёл несколько шагов, остановился, глядя в сторону гор. — Послушайте меня внимательно, — сказал он, не оборачиваясь. — Если бы вы знали мои помыслы, вы бы побили меня камнями и выгнали из этой пустыни. Братья замерли. — Авва, что ты говоришь? — прошептал старший. Сисой обернулся. Лицо его было серьёзно, почти сурово. — Я говорю правду. Вы думаете, что раз я здесь шестьдесят лет, значит, я свят? Вы думаете, раз я не ем мяса и сплю на земле, значит, я победил страсти? Он подошёл ближе, посмотрел каждому в глаза. — Вы не знаете, что творится в моём сердце. Вы не знаете, какие помыслы одолевают меня каждый день. Какая гордость. Какое тщеславие. Какой гнев. — Но авва, — начал было юноша, — ты же... — Замолчи, — оборвал его Сисой. — Не смей говорить того, чего не знаешь. Он снова сел на своё место. — Хотите знать правду? Вот она. Сегодня утром, когда я увидел вас издалека, знаете, о чём я подумал? Братья молчали. — Я подумал: "Опять пришли поклоняться мне. Опять будут хвалить. Будут просить совета, будто я что-то понимаю". И знаете, что я почувствовал? Никто не отвечал. — Удовольствие. Мне стало приятно, что обо мне знают. Что меня ищут. Что меня называют святым. Вот она — моя святость. Шестьдесят лет в пустыне, а я радуюсь похвале, как юнец радуется новой одежде. Старший брат осторожно возразил: — Но авва, разве это грех? Разве естественно не радоваться тому, что люди ценят твой подвиг? Сисой усмехнулся — горько, без радости. — Подвиг? Какой подвиг? Я сижу здесь не потому, что я герой. Я сижу здесь потому, что боюсь мира. Боюсь людей. Боюсь искушений, которым не смогу противостоять. Я прячусь в пустыне, как трус прячется от врага. — Это неправда, авва! — воскликнул юноша. — Ты молишься за весь мир! Твоя молитва спасает людей! Сисой посмотрел на него долгим взглядом. — Ты думаешь, я знаю, спасает ли моя молитва хоть кого-нибудь? Ты думаешь, я уверен, что Бог вообще слышит меня? — Но как же... воскрешение того отрока... — Отрока воскресил Бог, — жёстко сказал Сисой. — Не я. Я просто стоял рядом. И знаешь, о чём я думал, когда мальчик открыл глаза? Я думал: "Теперь все узнают. Теперь скажут, что я великий чудотворец". Вот о чём я думал. Не о славе Божией. О своей славе. Тишина повисла тяжёлая, неловкая. Наконец старший брат набрался смелости спросить: — Авва, неужели ты не знаешь, что ты близок к Богу? Неужели за шестьдесят лет молитвы и подвига ты не чувствуешь Его близости? Сисой долго молчал. Потом тихо, почти шёпотом, сказал: — Я не знаю, угодил ли я Богу хотя бы в одном деле. Братья ахнули. — Как это возможно? — воскликнул кто-то. — Ты постишься, молишься, живёшь в пустыне! Разве этого недостаточно? Сисой покачал головой. — Недостаточно. Потому что всё это я делаю не для Бога. Я делаю это для себя. Чтобы меня считали святым. Чтобы обо мне говорили. Чтобы вы вот так приходили и кланялись. Он встал, прошёл в келью, вынес кувшин с водой. — Пейте. Отдохните. А потом уходите. Братья пили молча, потрясённые. Тот образ святого старца, с которым они пришли, рушился на глазах. Вместо него перед ними стоял старик, говорящий о своих грехах с такой откровенностью, что становилось не по себе. Младший инок, юноша, который первым заговорил о чудесах, вдруг заплакал. — Авва, если ты говоришь, что ты грешник... то что же мы? Мы ведь только начали монашескую жизнь. Мы ещё слабы, ещё полны страстей. Если ты после шестидесяти лет считаешь себя недостойным, то у нас вообще нет надежды! Сисой подошёл к нему, положил руку на голову. — Вот теперь ты начинаешь понимать, — сказал он мягче. — Надежды у нас действительно нет. Если надеяться на себя. — Тогда на что надеяться? — На милость Божию. Только на неё. Он вернулся на своё место, снова взялся за финики. — Вы пришли сюда учиться святости. Но я не могу научить вас тому, чего сам не знаю. Я могу научить вас только одному — видеть свои грехи. Видеть свою немощь. Видеть своё недостоинство. — Но как же жить с этим знанием? — спросил старший брат. — Как не отчаяться? — Так и жить. Зная, что ты грешник, но Бог милостив. Зная, что ты немощен, но Бог силен. Зная, что ты ничего не достоин, но Бог даёт незаслуженное. Сисой положил финик в рот, прожевал, проглотил. — Вот вы говорите — я святой. А я каждую ночь лежу и думаю: угодил ли я Богу хоть в чём-то? Та молитва, что я читал утром — она была от сердца или по привычке? Тот пост, что я держу — он ради Бога или чтобы вы меня хвалили? То молчание, что я храню — оно от смирения или от гордости? Он посмотрел на них всех. — И знаете, что самое страшное? Я не знаю ответов на эти вопросы. Я честно не знаю. Может быть, всю жизнь я прожил в обмане. Может быть, всё, что я делал, было ради славы человеческой, а не Божьей. — Авва, — тихо сказал старший брат, — если ты так думаешь о себе... значит ли это, что ты действительно смиренный? Сисой засмеялся — коротко, без веселья. — Вот видишь? Даже сейчас ты пытаешься найти во мне добродетель. Даже в моём самоосуждении ты ищешь повод для похвалы. Нет, брат. Я не смиренный. Я просто вижу правду о себе. А правда такова: я грешник, едва держащийся на краю погибели. И только милость Божия не даёт мне упасть. Солнце клонилось к закату. Братья поднялись, собираясь в обратный путь. — Авва, — сказал юноша, — мы пришли за советом. Дай нам хоть одно слово на дорогу. Сисой задумался. — Одно слово? Хорошо. Вот вам слово: не верьте похвалам. Ни чужим, ни своим. Когда люди хвалят вас — не верьте, они не знают, что у вас в сердце. Когда вы сами хвалите себя — тем более не верьте, потому что сердце лукаво и обманывает само себя. — А чему верить? — Верьте только одному: вы — грешники, а Бог — милостив. Это единственная правда, которую я знаю за шестьдесят лет. Братья поклонились, попросили благословения. Сисой благословил их — быстро, почти неохотно, будто тяготился и этим. Когда они отошли на несколько шагов, младший оглянулся. Старец снова сидел у кельи, перебирая финики. Маленький, сгорбленный, одинокий. — Авва, — крикнул юноша, — мы будем молиться за тебя! Сисой поднял голову, усмехнулся: — Молитесь. Мне это очень нужно. Я сам за себя плохо молюсь. Братья шли обратно через пустыню молча. Каждый думал о своём. Наконец старший сказал: — Знаете, что я понял? Мы пришли к святому, а встретили грешника. Но теперь я думаю... может быть, именно поэтому он и святой? — Не понимаю, — сказал кто-то. — Святой не тот, кто считает себя святым. Святой — это тот, кто видит себя грешником. Авва Сисой видит. Поэтому Бог и близок к нему. Юноша шёл последним, оглядываясь время от времени. Вдали, у маленькой кельи, всё ещё сидела согбенная фигура старца. "Если бы вы знали мои помыслы, вы бы побили меня камнями..." Эти слова врезались в память. И юноша вдруг понял: это и есть настоящее смирение. Не показное самоуничижение. А честный, трезвый взгляд на себя. Без прикрас. Без оправданий. А Сисой сидел у кельи до глубокой ночи. Звёзды зажглись над пустыней — яркие, холодные. Он смотрел на них и молился: — Господи, я прожил шестьдесят лет. Скоро умру. И до сих пор не знаю — угодил ли Тебе хоть в чём-то. Прими меня не по делам моим, а по милости Твоей. Аминь. Ветер принёс откуда-то запах цветущей акации. Где-то вдали выл шакал. Пустыня жила своей ночной жизнью. А старец Сисой сидел и думал о том, что завтра снова придут посетители. Снова будут хвалить. Снова будут называть святым. И снова ему придётся бороться с искушением поверить им. Самым трудным в пустыне было не голод, не жажда, не жара. Самым трудным была борьба с собственной гордостью. И эта борьба не кончалась никогда.

1 просмотров • 2 месяца назад

Смиреномудрие

вразумление доброе слово испытания последний грешник смирение

Показано 1-9 из 23 рассказов (страница 1 из 3)